Дубровский

ГЛАВА III.

Прошло несколько времени, а здоровье бедного Дубровского
всё еще было плохо; правда припадки сумасшествия уже не
возобновлялись, но силы его приметно ослабевали. Он забывал свои
прежние занятия, редко выходил из своей комнаты, и задумывался
по целым суткам. Егоровна, добрая старуха, некогда ходившая
за его сыном, теперь сделалась и его нянькою. Она смотрела за
ним как за ребенком, напоминала ему о времени пищи и сна,
кормила его, укладывала спать. Андрей Гаврилович тихо повиновался
ей, и кроме ее не имел ни с кем сношения. Он был не в
состоянии думать о своих делах, хозяйственных распоряжениях, и
Егоровна увидела необходимость уведомить обо всем молодого
Дубровского, служившего в одном из гвардейских пехотных полков
и находящегося в то время в Петербурге. Итак, отодрав лист от
расходной книги, она продиктовала повару Харитону, единственному
кистеневскому грамотею, письмо, которое в тот же день и отослала
в город на почту.

Но пора читателя познакомить с настоящим героем нашей
повести.

Владимир Дубровский воспитывался в Кадетском корпусе и
выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для
приличного его содержания и молодой человек получал из дому более
нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив,
он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил
в долги, не заботясь о будущем, и предвидя себе рано или поздно
богатую невесту, мечту бедной молодости.

Однажды вечером, когда несколько офицеров сидели у него,
развалившись по диванам и куря из его янтарей, Гриша, его
камердинер, подал ему письмо, коего надпись и печать тотчас поразили
молодого человека. Он поспешно его распечатал и прочел следующее:

 

Государь ты наш, Владимир Андреевич, — я, твоя старая нянька,
решилась тебе доложить о здоровьи папенькином! Он очень плох,
иногда заговаривается, и весь день сидит как дитя глупое —
а в животе и смерти бог волен. Приезжай ты к нам, соколик мой
ясный, мы тебе и лошадей вышлем на Песочное. Слышно, земский
суд к нам едет отдать нас под начал Кирилу Петровичу Троекурову —
потому что мы-дскать ихние, а мы искони Ваши, — и отроду
того не слыхивали. — Ты бы мог живя в Петербурге доложить
о том царю-батюшке, а он бы не дал нас в обиду. — Остаюсь твоя
верная раба, нянька

 

Орина Егоровна Бузырева.

 

Посылаю мое материнское благословение Грише, хорошо ли
он тебе служит? — У нас дожди идут вот ужо друга неделя и пастух
Родя помер около Миколина дня.

Владимир Дубровский несколько раз сряду перечитал сии довольно
бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился
матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен
в Петербург на 8м году своего возраста — со всем тем он романически
был к нему привязан, и тем более любил семейственную
жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями.

Мысль потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а
положение бедного больного, которое угадывал он из письма своей
няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой
деревне, на руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то
бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и
душевных. Владимир упрекал себя в преступном небрежении. Долго не
получал он от отца писем и не подумал о нем осведомиться,
полагая его в разъездах или хозяйственных заботах.

Он решился к нему ехать и даже выдти в отставку, если
болезненное состояние отца потребует его присутствия. Товарищи, заметя
его беспокойство, ушли. Владимир, оставшись один, написал просьбу
об отпуске — закурил трубку и погрузился в глубокие размышления.

Тот же день стал он хлопотать об отпуске и через 3 дня
был уж на большой дороге.

Владимир Андреевич приближался к той станции, с которой
должен он был своротить на Кистеневку. Сердце его исполнено
было печальных предчувствий, он боялся уже не застать отца
в живых, он воображал грустный образ жизни, ожидающий его
в деревне, глушь, безлюдие, бедность и хлопоты по делам, в коих
он не знал никакого толку. Приехав на станцию, он вошел к
смотрителю и спросил вольных лошадей. Смотритель осведомился
куда надобно было ему ехать, и объявил, что лошади, присланные
из Кистеневки, ожидали его уже четвертые сутки. Вскоре явился
к Владимиру Андреевичу старый кучер Антон, некогда водивший
его по конюшне, и смотревший за его маленькой лошадкою. Антон
прослезился, увидя его, поклонился ему до? земи, сказал ему, что
старый его барин еще жив, и побежал запрягать лошадей. Владимир
Андреевич отказался от предлагаемого завтрака и спешил
отправиться. Антон повез его проселочными дорогами — и между ими
завязался разговор.

— Скажи, пожалуйста, Антон, какое дело у отца моего с
Троекуровым?

— А бог их ведает, батюшка Владимир Андреевич… Барин,
слышь, не поладил с Кирилом Петровичем, а тот и подал в суд —
хотя по часту? он сам себе судия. Не наше холопье дело разбирать
барские воли, а ей-богу, напрасно батюшка ваш пошел на Кирила
Петровича, плетью обуха не перешибешь.

— Так видно этот Кирила Петрович у вас делает что хочет?

— И вестимо, барин — заседателя, слышь, он и в грош не ставит,
исправник у него на посылках. Господа съезжаются к нему
на поклон, и то сказать, было бы корыто, а свиньи-то будут.

— Правда ли, что отымает он у нас имение?

— Ох, барин, слышали так и мы. На днях покровский пономарь
сказал на крестинах у нашего старосты: полно вам гулять;
вот ужо приберет вас к рукам Кирила Петрович. Микита кузнец
и сказал ему: и полно, Савельич, не печаль кума, не мути гостей —
Кирила Петрович сам по себе, а Андрей Гаврилович сам по себе —
а все мы божии да государевы; да ведь на чужой рот пуговицы
не нашьешь.

— Стало быть, вы не желаете перейти во владение Троекурову?

— Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси и избави —
у него часом и своим плохо приходится, а достанутся чужие, так
он с них не только шкурку, да и мясо-то отдерет. — Нет, дай бог
долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог его
приберет, так не надо нам никого, кроме тебя, наш кормилец. Не
выдавай ты нас, а мы уж за тебя станем. — При сих словах Антон
размахнул кнутом, тряхнул вожжами, и лошади его побежали
крупной рысью.

Тронутый преданностию старого кучера, Дубровский замолчал —
и предался снова размышлениям. Прошло более часа — вдруг
Гриша пробудил его восклицанием: Вот Покровское! Дубровский
поднял голову. Он ехал берегом широкого озера, из которого
вытекала речка и вдали извивалась между холмами; на одном из них
над густою зеленью рощи возвышалась зеленая кровля и бельведер
огромного каменного дома, на другом пятиглавая церковь и
старинная колокольня; около разбросаны были деревенские избы с их
огородами и колодезями. Дубровский узнал сии места — он вспомнил,
что на сем самом холму играл он с маленькой Машей Троекуровой,
которая была двумя годами его моложе и тогда уже обещала быть
красавицей. Он хотел об ней осведомиться у Антона, но какая-то
застенчивость удержала его.

Подъехав к господскому дому, он увидел белое платье,
мелькающее между деревьями сада. В это время Антон ударил по
лошадям и, повинуясь честолюбию, общему и деревенским кучерам
как и извозчикам, пустился во весь дух через мост и мимо села.
Выехав из деревни, поднялись они на гору, и Владимир увидел
березовую рощу, и влево на открытом месте серенький домик с красной
кровлею; сердце в нем забилось; перед собою видел он Кистеневку
и бедный дом своего отца.

Через 10 минут въехал он на барский двор. Он смотрел вокруг
себя с волнением неописанным. 12 лет не видал он своей родины.
Березки, которые при нем только что были посажены около забора,
выросли и стали теперь высокими ветвистыми деревьями. Двор,
некогда украшенный тремя правильными цветниками, меж коими
шла широкая дорога, тщательно выметаемая, обращен был в
некошаный луг, на котором паслась опутанная лошадь. Собаки было
залаяли, но, узнав Антона, умолкли и замахали косматыми хвостами.
Дворня высыпала из людских изоб и окружила молодого барина
с шумными изъявлениями радости. Насилу мог он продраться сквозь
их усердную толпу, и взбежал на ветхое крыльцо; в сенях встретила
его Егоровна и с плачем обняла своего воспитанника. — Здорово,
здорово, няня, — повторял он, прижимая к сердцу добрую
старуху, — что батюшка, где он? каков он?

В эту минуту в залу вошел, насилу передвигая ноги, старик
высокого роста, бледный и худой, в халате и колпаке.

— Здравствуй, Володька! — сказал он слабым голосом, и
Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в больном
слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились,
и он бы упал, если бы сын не поддержал его.

— Зачем ты встал с постели, — говорила ему Егоровна, — на
ногах не стоишь, а туда же норовишь, куда и люди.

Старика отнесли в спальню. Он силился с ним разговаривать,
но мысли мешались в его голове, и слова не имели никакой связи.
Он замолчал и впал в усыпление. Владимир поражен был его
состоянием. Он расположился в его спальне — и просил оставить его
наедине с отцом. Домашние повиновались, и тогда все обратились
к Грише, и повели в людскую, где и угостили его по-деревенскому,
со всевозможным радушием, измучив его вопросами и приветствиями.

ГЛАВА IV.

Где стол был яств, там гроб стоит.

 

Несколько дней спустя после своего приезда молодой Дубровский
хотел заняться делами, но отец его был не в состоянии дать
ему нужные объяснения — у Андрея Гавриловича не было
поверенного. Разбирая его бумаги, нашел он только первое письмо
заседателя и черновой ответ на оное — из того не мог он получить
ясное понятие о тяжбе, и решился ожидать последствий, надеясь
на правоту са?мого дела.

Между тем здоровье Андрея Гавриловича час от часу становилось
хуже. Владимир предвидел его скорое разрушение и не отходил от
старика, впадшего в совершенное детство.

Между тем положеный срок прошел, и апеллация не была подана.
Кистеневка принадлежала Троекурову. Шабашкин явился к нему
с поклонами и поздравлениями и просьбою назначить, когда угодно
будет его высокопревосходительству вступить во владение
новоприобретенным имением — самому или кому изволит он дать на
то доверенность. Кирила Петрович смутился. От природы не был
он корыстолюбив, желание мести завлекло его слишком далеко,
совесть его роптала. Он знал, в каком состоянии находился его
противник, старый товарищ его молодости — и победа не радовала
его сердце. Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему
привязаться, чтоб его выбранить, но не нашед достаточного к тому
предлога, сказал ему сердито: — Пошел вон, не до тебя.

Шабашкин, видя, что он не в духе, поклонился и спешил
удалиться. А Кирила Петрович, оставшись наедине, стал расхаживать
взад и вперед, насвистывая: Гром победы раздавайся, что всегда
означало в нем необыкновенное волнение мыслей.

Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее
(это было уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора.
Вскоре завидел он домик Андрея Гавриловича, и противуположные
чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение и
властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более
благородные, но последние наконец восторжествовали. Он решился
помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры,
возвратив ему его достояние. Облегчив душу сим благим намерением,
Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа —
и въехал прямо на двор.

В это время больной сидел в спальней у окна. Он узнал Кирила
Петровича, и ужасное смятение изобразилось на лице его —
багровый румянец заступил место обыкновенной бледности, глаза
засверкали, он произносил невнятные звуки. Сын его, сидевший тут же
за хозяйственными книгами, поднял голову и поражен был его
состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и
гнева. Он торопливо подбирал полы своего халата, собираясь встать
с кресел, приподнялся — — и вдруг упал.— Сын бросился к нему,
старик лежал без чувств и без дыхания — паралич его ударил. —
Скорей, скорей в город за лекарем! — кричал Владимир. — Кирила
Петрович спрашивает вас, — сказал вошедший слуга. Владимир
бросил на него ужасный взгляд.

— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не
велел его выгнать со двора — пошел. — Слуга радостно побежал
исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками.
— Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь
ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас. — Молчи,
няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город
за лекарем. — Егоровна вышла.

В передней никого не было — все люди сбежались на двор
смотреть на Кирила Петровича. Она вышла на крыльцо — и услышала
ответ слуги, доносящего от имени молодого барина. Кирила
Петрович выслушал его сидя на дрожках. Лицо его стало мрачнее ночи,
он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню и поехал
шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту перед
сим сидел Андрей Гаврилович, но где уж его не было. Няня стояла
крыльце, забыв о приказании барина. Дворня с шумом толковала
о сем происшедствии. Вдруг Владимир явился между людьми и
отрывисто сказал: — Не надобно лекаря, батюшка скончался.

Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина.
Он лежал в креслах, на которые перенес его Владимир; правая
рука его висела до полу, голова опущена была на грудь — не было
уж и признака жизни в сем теле еще не охладелом, но уже
обезображенном кончиною. Егоровна взвыла — слуги окружили труп,
оставленный на их попечение, — вымыли его, одели в мундир,
сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым
только лет они служили своему господину.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9