Дубровский

ГЛАВА V.

Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика
лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая
полна была дворовых. Готовились к выносу. Владимир и трое
слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал
его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки в
последний раз перешел за порог своего дома. Гроб понесли рощею.
Церковь находилась за нею. День был ясный и холодный. Осенние
листья падали с дерев.

При выходе из рощи, увидели кистеневскую деревянную церковь
и кладбище, осененное старыми липами. Там покоилось тело
Владимировой матери; там подле могилы ее накануне вырыта была
свежая яма.

Церковь полна была кистеневскими крестьянами, пришедшими
отдать последнее поклонение господину своему. Молодой
Дубровский стал у клироса; он не плакал и не молился — но лицо его
было страшно. Печальный обряд кончился. Владимир первый
пошел прощаться с телом — за ним и все дворовые — принесли
крышку и заколотили гроб. Бабы громко выли; мужики изредко
утирали слезы кулаком. Владимир и тех же 3 слуг понесли его на
кладбище — в сопровождении всей деревни. Гроб опустили в могилу
— все присутствующие бросили в нее по горсти песку — яму засыпали,
поклонились ей, и разошлись. Владимир поспешно удалился, всех
опередил, и скрылся в Кистеневскую рощу.

Егоровна от имени его пригласила попа и весь причет церковный
на похоронный обед — объявив, что молодой барин не намерен на
оном присутствовать — и таким образом отец Антон, попадья
Федотовна и дьячок пешком отправились на барский двор,
рассуждая с Егоровной о добродетелях покойника и о том, что,
повидимому, ожидало его наследника. (Приезд Троекурова и прием ему
оказанный были уже известны всему околодку, и тамошние политики
предвещали важные оному последствия.)
— Что будет — то будет, — сказала попадья, — а жаль, если не
Владимир Андреевич будет нашим господином. Молодец, нечего
сказать.

— А кому же как не ему и быть у нас господином, — прервала
Егоровна.— Напрасно Кирила Петрович и горячится. Не на робкого
напал — мой соколик и сам за себя постоит — да и, бог даст,
благодетели его не оставят. Больно спесив Кирила Петрович! а небось
поджал хвост, когда Гришка мой закричал ему: Вон, старый пес! —
долой со двора!

— Ахти, Егоровна, — сказал дьячок, — да как у Григорья-то
язык повернулся, я скорее соглашусь, кажется, лаять на владыку,
чем косо взглянуть на Кирила Петровича. Как увидишь его, страх
и трепет и краплет пот, а спина-то сама так и гнется, так и
гнется…

— Суета сует, — сказал священник, — и Кирилу Петровичу
отпоют вечную память, всё как ныне и Андрею Гавриловичу, разве
похороны будут побогаче, да гостей созовут побольше — а богу не
всё ли равно!

— Ах, батька! и мы хотели зазвать весь околоток, да Владимир
Андреевич не захотел. Небось у нас всего довольно, — есть чем
угостить, да что прикажешь делать. По крайней мере, коли нет
людей, так уж хоть вас уподчую, дорогие гости наши.

Сие ласковое обещание и надежда найти лакомый пирог
ускорили шаги собеседников и они благополучно прибыли в барской
дом, где стол был уже накрыт и водка подана.

Между тем Владимир углублялся в чащу дерев, движением и
усталостию стараясь заглушать душевную скорбь. Он шел не
разбирая дороги; сучья поминутно задевали и царапали его, нога его
поминутно вязла в болоте, — он ничего не замечал. Наконец
достигнул он маленькой лощины, со всех сторон окруженной лесом;
ручеек извивался молча около деревьев, полобнаженных осенью.
Владимир остановился, сел на холодный дерн, и мысли одна другой
мрачнее стеснились в душе его… Сильно чувствовал он свое
одиночество. Будущее для него являлось покрытым грозными тучами.
Вражда с Троекуровым предвещала ему новые несчастия. Бедное его
достояние могло отойти от него в чужие руки — в таком случае
нищета ожидала его. Долго сидел он неподвижно на том же месте,
взирая на тихое течение ручья, уносящего несколько поблеклых
листьев — и живо представляющего ему верное подобие жизни —
подобие столь обыкновенное. Наконец заметил он, что начало
смеркаться — он встал и пошел искать дороги домой, но еще долго
блуждал по незнакомому лесу, пока не попал на тропинку, которая
и привела его прямо к воротам его дома.

Навстречу Дубровскому попался поп со всем причетом. Мысль
о несчастливом предзнаменовании пришла ему в голову. Он
невольно пошел стороною и скрылся за деревом. Они его не заметили
и с жаром говорили между собою, проходя мимо его.

— Удались от зла и сотвори благо, — говорил поп попадье, —
нечего нам здесь оставаться. Не твоя беда, чем бы дело ни кончилось.
— Попадья что-то отвечала, но Владимир не мог ее расслышать.

Приближаясь увидел он множество народа — крестьяне и
дворовые люди толпились на барском дворе. Издали услышал Владимир
необыкновенный шум и говор. У сарая стояли две тройки. На
крыльце несколько незнакомых людей в мундирных сертуках,
казалось, о чем-то толковали.

— Что это значит, — спросил он сердито у Антона, который
бежал ему навстречу. — Это кто такие, и что им надобно? — Ах,
батюшка Владимир Андреевич, — отвечал старик, задыхаясь. — Суд
приехал. Отдают нас Троекурову, отымают нас от твоей милости!..

Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего
господина. — Отец ты наш, — кричали они, цалуя ему руки, — не
хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, осударь, с судом мы
управимся. Умрем, а не выдадим. — Владимир смотрел на них, и
странные чувства волновали его. — Стойте смирно, — сказал он
им, — а я с приказными переговорю. — Переговори, батюшка, —
закричали ему из толпы, — да усовести окаянных.

Владимир подошел к чиновникам. Шабашкин, с картузом на
голове, стоял подбочась и гордо взирал около себя. — — Исправник,
высокой и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и
в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул, и произнес
охриплым голосом: — Итак, я вам повторяю то, что уже сказал:
по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу
Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь г. Шабашкин.
— Слушайтесь его во всем, что ни прикажет, а вы, бабы, любите и
почитайте его, а он до вас большой охотник. — При сей острой
шутке исправник захохотал, а Шабашкин и прочие члены ему
последовали. Владимир кипел от негодования. — Позвольте узнать,
что это значит, — спросил он с притворным холоднокровием у
веселого исправника. — А это то значит, — отвечал замысловатый чиновник, —
что мы приехали вводить во владение сего Кирила Петровича
Троекурова и просить иных прочих убираться по-добру по-
здорову. — Но вы могли бы, кажется, отнестися ко мне, прежде чем
к моим крестьянам — и объявить помещику отрешение от власти…
— А ты кто такой, — сказал Шабашкин с дерзким взором. — Бывший
помещик Андрей Гаврилов сын Дубровский волею божиею помре, —
мы вас не знаем, да и знать не хотим.

— Владимир Андреевич наш молодой барин, — сказал голос из
толпы.

— Кто там смел рот разинуть, — сказал грозно исправник, —
какой барин, какой Владимир Андреевич, — барин ваш Кирила
Петрович Троекуров — слышите ли, олухи.

— Как не так, — сказал тот же голос.

— Да это бунт! — кричал исправник. — Гей, староста сюда!

Староста выступил вперед.

— Отыщи сей же час, кто смел со мною разговаривать, я его!

Староста обратился к толпе, спрашивая, кто говорил? но все
молчали; вскоре в задних рядах поднялся ропот, стал усиливаться
и в одну минуту превратился в ужаснейшие вопли. Исправник
понизил голос и хотел было их уговаривать. — Да что на него
смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой их! — и вся толпа
двинулась. — Шабашкин и другие члены поспешно бросились
в сени — и заперли за собою дверь.

— Ребята, вязать, — закричал тот же голос, — и толпа стала
напирать… — Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это?
вы губите и себя и меня. — Ступайте по дворам и оставьте меня
в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он
нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться,
если вы станете бунтовать и разбойничать.

Речь молодого Дубровского, его звучный голос и
величественный вид произвели желаемое действие. Народ утих, разошелся —
двор опустел. Члены сидели в сенях. Наконец Шабашкин тихонько
отпер двери, вышел на крыльцо и с униженными поклонами стал
благодарить Дубровского за его милостивое заступление. Владимир
слушал его с презрением и ничего не отвечал. — Мы решили, —
продолжал заседатель, — с вашего дозволения остаться здесь
ночевать; а то уж темно, и ваши мужики могут напасть на нас на
дороге. Сделайте такую милость: прикажите постлать нам хоть сена
в гостиной; чем свет, мы отправимся во-свояси.
— Делайте, что хотите, — отвечал им сухо Дубровский, — я здесь
уже не хозяин. — С этим словом он удалился в комнату отца своего,
и запер за собою дверь.

ГЛАВА VI.

„Итак, всё кончено, — сказал он сам себе; — еще утром имел
я угол и кусок хлеба. Завтра должен я буду оставить дом, где я родился
и где умер мой отец, виновнику его смерти и моей нищеты“. И
глаза его неподвижно остановились на портрете его матери.
Живописец представил ее облокоченною на перилы, в белом утреннем
платьи с алой розою в волосах. „И портрет этот достанется врагу
моего семейства, — подумал Владимир, — он заброшен будет в
кладовую вместе с изломанными стульями, или повешен в передней,
предметом насмешек и замечаний его псарей — а в ее спальней, в
комнате… где умер отец, поселится его приказчик, или поместится
его гарем. Нет! нет! пускай же и ему не достанется печальный дом,
из которого он выгоняет меня“. Владимир стиснул зубы — страшные
мысли рождались в уме его. Голоса подьячих доходили до него —
они хозяйничали, требовали то того, то другого, и неприятно
развлекали его среди печальных его размышлений. Наконец всё утихло.

Владимир отпер комоды и ящики, занялся разбором бумаг
покойного. Они большею частию состояли из хозяйственных счетов и
переписки по разным делам. Владимир разорвал их, не читая. Между
ими попался ему пакет с надписью: письма моей жены. С сильным
движением чувства, Владимир принялся за них: они писаны были
во время Турецкого похода и были адресованы в армию из
Кистеневки. Она описывала ему свою пустынную жизнь, хозяйственные
занятия, с нежностию сетовала на разлуку и призывала его домой,
в объятия доброй подруги, в одном из них она изъявляла ему свое
беспокойство на счет здоровья маленького Владимира; в другом она
радовалась его ранним способностям и предвидела для него
счастливую и блестящую будущность. Владимир зачитался, и позабыл
всё на свете, погрузясь душою в мир семейственного счастия, и не
заметил, как прошло время, стенные часы пробили 11. Владимир
положил письма в карман, взял свечу и вышел из кабинета. В зале
приказные спали на полу. На столе стояли стаканы, ими
опорожненые, и сильный дух рома слышался по всей комнате. Владимир
с отвращением прошел мимо их в переднюю — двери были заперты
— не нашед ключа, Владимир возвратился в залу, — ключ лежал на столе,
Владимир отворил дверь и наткнулся на человека, прижавшегося
в угол — топор блестел у него, и обратясь к нему со свечою, Владимир
узнал Архипа-кузнеца. — Зачем ты здесь? — спросил он. —
Ах, Владимир Андреевич, это вы, — отвечал Архип пошепту, —
господь помилуй и спаси! хорошо, что вы шли со свечою! —
Владимир глядел на него с изумлением. — Что ты здесь притаился?
— спросил он кузнеца.

— Я хотел… я пришел… было проведать, всё ли дома, — тихо
отвечал Архип запинаясь.

— А зачем с тобою топор?

— Топор-то зачем? — Да как же без топора нонече и ходить.
Эти приказные такие, вишь, озорники — того и гляди…

— Ты пьян, брось топор, поди выспись.

— Я пьян? Батюшка Владимир Андреевич, бог свидетель, ни
единой капли во рту не было… да и пойдет ли вино на ум, слыхано
ли дело — подьячие задумали нами владеть, подьячие гонят наших
господ с барского двора… Эк они храпят, окаянные — всех бы разом;
так и концы в воду.

Дубровский нахмурился. — Послушай, Архип, — сказал он,
немного помолчав, — не дело ты затеял. Не приказные виноваты.
Засвети-ко фонарь ты, ступай за мною.

Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь,
засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора.
Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. — Кто,
сторожа? — спросил Дубровский. — Мы, батюшка, — отвечал тонкий
голос, — Василиса да Лукерья. — Подите по дворам, — сказал
им Дубровский, — вас не нужно. — Шабаш, — промолвил Архип. —
Спасибо, кормилец, — отвечали бабы — и тотчас отправились домой.

Дубровский пошел далее. Два человека приблизились к нему;
они его окликали. Дубровский узнал голос Антона и Гриши. —
Зачем вы не спите? — спросил он их. — До сна ли нам, — отвечал
Антон. — До чего мы дожили, кто бы подумал…

— Тише! — перервал Дубровский, — где Егоровна?

— В барском доме в своей светелке, — отвечал Гриша.

— Поди, приведи ее сюда, да выведи из дому всех наших людей,
чтоб ни одной души в нем не оставалось — кроме приказных — а ты,
Антон, запряги телегу. — Гриша ушел и через минуту явился
с своею матерью. Старуха не раздевалась в эту ночь; кроме
приказных никто в доме не смыкал глаза.
— Все ли здесь? — спросил Дубровский, — не осталось ли никого
в доме?

— Никого, кроме подьячих, — отвечал Гриша.

— Давайте сюда сена или соломы, — сказал Дубровский.

Люди побежали в конюшню и возвратились, неся в охапках сено.

— Подложите под крыльцо. — Вот так. Ну ребята, огню! —

Архип открыл фонарь, Дубровский зажег лучину.

— Постой, — сказал он Архипу, — кажется, в торопях я запер
двери в переднюю, поди скорей отопри их.

Архип побежал в сени — двери были отперты. Архип запер их
на ключ, примолвя вполголоса: как не так, отопри! и возвратился
к Дубровскому.

Дубровский приблизил лучину, сено вспыхнуло, пламя взвилось
— и осветило весь двор.

— Ахти, — жалобно закричала Егоровна, — Владимир Андреевич,
что ты делаешь!

— Молчи, — сказал Дубровский. — Ну дети, прощайте, иду, куда
бог поведет; будьте счастливы с новым вашим господином.

— Отец наш, кормилец, — отвечали люди, — умрем, не оставим
тебя, идем с тобою.

Лошади были поданы; Дубровский сел с Гришею в телегу и
назначил им местом свидания Кистеневскую рощу. Антон ударил
по лошадям, и они выехали со двора.
Поднялся ветер. В одну минуту пламя обхватило весь дом.
Красный дым вился над кровлею. Стеклы трещали, сыпались,
пылающие бревны стали падать, раздался жалобный вопль и крики:
„горим, помогите, помогите“. — Как не так, — сказал Архип,
с злобной улыбкой взирающий на пожар. — Архипушка, — говорила
ему Егоровна, — спаси их, окаянных, бог тебя наградит.

— Как не так, — отвечал кузнец.

В сию минуту приказные показались в окно, стараясь выломать
двойные рамы. Но тут кровля с треском рухнула, и вопли утихли.

Вскоре вся дворня высыпала на двор. Бабы с криком спешили
спасти свою рухлядь, ребятишки прыгали, любуясь на пожар.
Искры полетели огненной мятелью, избы загорелись.

— Теперь всё ладно, — сказал Архип, — каково горит, а? чай,
из Покровского славно смотреть. — В сию минуту новое явление
привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая,
недоумевая, куда спрыгнуть — со всех сторон окружало ее
пламя. Бедное животное жалким мяуканием призывало на помощь.
Мальчишки помирали со смеху, смотря на ее отчаяние. — Чему
смеетеся, бесенята, — сказал им сердито кузнец. — Бога вы не
боитесь — божия тварь погибает, а вы с дуру радуетесь — и поставя
лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она
поняла его намерение и с видом торопливой благодарности
уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез
вниз. — Ну, ребята, прощайте, — сказал он смущенной дворне, —
мне здесь делать нечего. Счастливо, не поминайте меня лихом.

Кузнец ушел, пожар свирепствовал еще несколько времени.
Наконец унялся, и груды углей без пламени ярко горели в темноте
ночи и около них бродили погорелые жители Кистеневки.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9