Дубровский

ТОМ ВТОРОЙ.

ГЛАВА IX.

Накануне праздника гости начали съезжаться, иные
останавливались в господском доме и во флигелях, другие у приказчика,
третьи у священника, четвертые у зажиточных крестьян. Конюшни
полны были дорожных лошадей, дворы и сараи загромождены
разными экипажами. В 9 часов утра заблаговестили к обедне, и всё
потянулось к новой каменной церкве, построенной Кирилом
Петровичем и ежегодно украшаемой его приношениями. Собралось
такое множество почетных богомольцев, что простые крестьяне не
могли поместиться в церкве, и стояли на паперти и в ограде.
Обедня не начиналась — ждали Кирила Петровича. Он приехал в
коляске шестернею — и торжественно пошел на свое место,
сопровождаемый Мариею Кириловной. Взоры мужчин и женщин
обратились на нее; первые удивлялись ее красоте, вторые со вниманием
осмотрели ее наряд. Началась обедня, домашние певчие пели на
крылосе, Кирила Петрович сам подтягивал, молился, не смотря ни
на право, ни на лево, и с гордым смирением поклонился в землю,
когда дьякон громогласно упомянул и о зиждителе храма сего.

Обедня кончилась. Кирила Петрович первый подошел ко кресту.
Все двинулись за ним, потом соседи подошли к нему с почтением.
Дамы окружили Машу. Кирила Петрович, выходя из церкви,
пригласил всех к себе обедать, сел в коляску и отправился домой.
Все поехали вслед за ним. Комнаты наполнились гостями.
Поминутно входили новые лица, и насилу могли пробраться до хозяина.
Барыни сели чинным полукругом, одетые по запоздалой моде,
в поношенных и дорогих нарядах, все в жемчугах и брилиантах,
мужчины толпились около икры и водки, с шумным разногласием
разговаривая между собою. В зале накрывали стол на 80 приборов.
Слуги суетились, расставляя бутылки и графины, и прилаживая
скатерти. Наконец дворецкий провозгласил: кушание поставлено, —
и Кирила Петрович первый пошел садиться за стол, за ним
двинулись дамы и важно заняли свои места, наблюдая некоторое
старшинство, барышни стеснились между собою как робкое стадо
ко?зочек и выбрали себе места одна подле другой. Против них
поместились мужчины. На конце стола сел учитель подле маленького Саши.

Слуги стали разносить тарелки по чинам, в случае недоумения
руководствуясь Лафатерскими догадками, и почти всегда
безошибочно. Звон тарелок и ложек слился с шумным говором гостей,
Кирила Петрович весело обозревал свою трапезу, и вполне
наслаждался счастием хлебосола. В это время въехала на двор коляска,
запряженная шестью лошадьми. — Это кто? — спросил хозяин. — Антон
Пафнутьич, — отвечали несколько голосов. Двери отворились, и
Антон Пафнутьич Спицын, толстый мужчина лет 50, с круглым и
рябым лицом украшенным тройным подбородком, ввалился в
столовую кланяясь, улыбаясь, и уже собираясь извиниться… —
Прибор сюда, — закричал Кирила Петрович, — милости просим, Антон
Пафнутьич, садись, да скажи нам что это значит: не был у моей
обедни и к обеду опоздал. Это на тебя не похоже, ты и богомолен,
и покушать любишь. — Виноват, — отвечал Антон Пафнутьич,
привязывая салфетку в петлицу горохового кафтана, — виноват, батюшка
Кирила Петрович, я было рано пустился в дорогу, да не успел
отъехать и десяти верст, вдруг шина у переднего колеса пополам —
что прикажешь? К счастию не далеко было от деревни — пока до
нее дотащились, да отыскали кузнеца, да всё кое-как уладили,
прошли ровно 3 часа — делать было нечего. Ехать ближним путем
через Кистеневской лес я не осмелился, а пустился в объезд…

— Эге! — прервал Кирила Петрович,— да ты, знать, не из
храброго десятка; чего ты боишься. — Как чего боюсь, батюшка
Кирила Петрович, а Дубровского-то; того и гляди попадешься ему
в лапы. Он малый не промах, никому не спустит, а с меня пожалуй
и две шкуры сдерет. — За что же, братец, такое отличие? —
Как за что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника
Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, т. е. по совести
и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой
безо всякого на то права, а единственно по снисхождению
вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-
свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино.
Доселе бог миловал. — Всего-на-все разграбили у меня один анбар,
да того и гляди до усадьбы доберутся. — А в усадьбе-то будет им
раздолье, — заметил Кирила Петрович, — я чай красная шкатулочка
полным полна… — Куда, батюшка Кирила Петрович. Была
полна, а нынче совсем опустела! — Полно врать, Антон Пафнутьич.
Знаем мы вас; куда тебе деньги тратить, дома живешь свинья
свиньей, никого не принимаешь, своих мужиков обдираешь, знай
копишь да и только.

— Вы всё изволите шутить, батюшка Кирила Петрович, —
пробормотал с улыбкою Антон Пафнутьич, — а мы ей-богу,
разорились, — и Антон Пафнутьич стал заедать барскую шутку хозяина
жирным куском кулебяки. Кирила Петрович оставил его и
обратился к новому исправнику, в первый раз к нему в гости
приехавшему, и сидящему на другом конце стола подле учителя.

— А что, поймаете хоть вы Дубровского, господин исправник?

Исправник струсил, поклонился, улыбнулся, заикнулся и
произнес наконец: — Постараемся, ваше превосходительство.

— Гм, постараемся. Давно, давно стараются, а проку всё-таки
нет. Да правда, зачем и ловить его. Разбои Дубровского благодать
для исправников — разъезды, следствия, подводы, а деньги в карман.
Как такого благодетеля извести? Не правда ли, господин
исправник?

— Сущая правда, ваше превосходительство, — отвечал
совершенно смутившийся исправник.

Гости захохотали.

— Люблю молодца за искренность, — сказал Кирила Петрович,
а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича —
кабы не сожгли его, так в околодке было бы тише. А что слышно
про Дубровского? где его видели последний раз?

— У меня, Кирила Петрович, — пропищал толстый дамской
голос, — в прошлый вторник обедал он у меня…

Все взоры обратились на Анну Савишну Глобову, довольно
простую вдову, всеми любимую за добрый и веселый нрав. Все с
любопытством приготовились услышать ее рассказ.

— Надобно знать, что тому три недели послала я приказчика
на почту с деньгами для моего Ванюши. Сына я не балую, да и
не в состоянии баловать хоть бы и хотела; однако, сами изволите
знать: офицеру гвардии нужно содержать себя приличным образом,
и я с Ванюшей делюсь как могу своими доходишками. Вот и послала
ему 2000 рублей, хоть Дубровский не раз приходил мне в голову,
да думаю: город близко, всего 7 верст, авось бог пронесет. Смотрю:
вечером мой приказчик возвращается, бледен, оборван и пеш —
я так и ахнула. — Что такое? что с тобою сделалось? Он мне:
матушка Анна Савишна — Разбойники ограбили; самого чуть не
убили — сам Дубровский был тут, хотел повесить меня, да сжалился,
и отпустил — за то всего обобрал — отнял и лошадь и телегу.
Я обмерла; царь мой небесный, что будет с моим Ванюшею? Делать
нечего: написала я сыну письмо, рассказала всё и послала ему
свое благословение без гроша денег.

Прошла неделя, другая — вдруг въезжает ко мне на двор коляска.
Какой-то генерал просит со мною увидеться: милости просим;
входит ко мне человек лет 35, смуглый, черноволосый, в усах,
в бороде, сущий портрет Кульнева, рекомендуется мне как друг
и сослуживец покойного мужа Ивана Андреевича: он-де ехал мимо
и не мог не заехать к его вдове, зная, что я тут живу. Я угостила
его чем бог послал, разговорились о том о сем, наконец и о
Дубровском. Я рассказала ему свое горе. Генерал мой нахмурился. —
Это странно, — сказал он, — я слыхал, что Дубровский нападает не
на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними,
а не грабит дочиста, а в убийствах никто его не обвиняет, нет
ли тут плутни, прикажите-ка позвать вашего приказчика. — Пошли
за приказчиком, он явился; только увидел генерала, он так и
остолбенел. „Расскажи-ка мне, братец, каким образом Дубровский
тебя ограбил, и как он хотел тебя повесить“. Приказчик мой
задрожал и повалился генералу в ноги. — Батюшка, виноват — грех
попутал — солгал. — „Коли так, — отвечал генерал, — так изволь же
рассказать барыне, как всё дело случилось, а я послушаю“. Приказчик
не мог опомниться. „Ну что же, — продолжал генерал, —
рассказывай: где ты встретился с Дубровским?“ — У двух сосен, батюшка,
у двух сосен. — „Что же сказал он тебе?“ — Он спросил у меня,
чей ты, куда едешь и зачем? — „Ну, а после?“ — А после
потребовал он письмо и деньги. — „Ну“. — Я отдал ему письмо и
деньги. — „А он? — — Ну — а он?“ — Батюшка, виноват. — „Ну, что
ж он сделал?“ — Он возвратил мне деньги и письмо, да сказал:
ступай себе с богом — отдай это на почту. — „Ну, а ты?“ —
Батюшка, виноват. — „Я с тобою, голубчик, управлюсь, — сказал
грозно генерал, — а вы, сударыня, прикажите обыскать сундук этого
мошенника, и отдайте мне его на руки, а я его проучу. Знайте,
что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет
обидеть товарища“. Я догадывалась, кто был его
превосходительство, нечего мне было с ним толковать. Кучера привязали
приказчика к козлам коляски. Деньги нашли; генерал у меня
отобедал, потом тотчас уехал, и увез с собою приказчика. Приказчика
моего нашли на другой день в лесу, привязанного к дубу и
ободранного как липку.
Все слушали молча рассказ Анны Савишны, особенно барышни.
Многие из них втайне ему доброжелательствовали, видя в нем героя
романического — особенно Марья Кириловна, пылкая мечтательница,
напитанная тайнственными ужасами Радклиф.

— И ты, Анна Савишна, полагаешь, что у тебя был сам
Дубровский, — спросил Кирила Петрович. — Очень же ты ошиблась.
Не знаю, кто был у тебя в гостях, а только не Дубровский.

— Как, батюшка, не Дубровский, да кто же, как не он, выедет
на дорогу и станет останавливать прохожих, да их осматривать.

— Не знаю, а уж верно не Дубровский. Я помню его ребенком,
не знаю почернели ль у него волоса, а тогда был он кудрявый
белокуренькой мальчик — но знаю наверное, что Дубровский пятью
годами старше моей Маши, и что следственно ему не 35 лет, а около 23.

— Точно так, ваше превосходительство, — провозгласил
исправник, у меня в кармане и приметы Владимира Дубровского.
В них точно сказано, что ему от роду 23-й год.

— А! — сказал Кирила Петрович, — кстати: прочти-ка, а мы
послушаем, не худо нам знать его приметы, авось в глаза попадется,
так не вывернется.

Исправник вынул из кармана довольно замаранный лист бумаги,
развернул его с важностию и стал читать нараспев.

„Приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам
бывших его дворовых людей.

„От роду 23 года, роста середнего, лицом чист, бороду бреет,
глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые:
таковых не оказалось“.

— И только, — сказал Кирила Петрович.

— Только, — отвечал исправник, складывая бумагу.

— Поздравляю, г-н исправник. Ай да бумага! по этим
приметам немудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто же не
среднего роста, у кого не русые волосы, не прямой нос, да не
карие глаза! Бьюсь об заклад, 3 часа сряду будешь говорить
с самим Дубровским, а не догадаешься, с кем бог тебя свел.
Нечего сказать, умные головушки приказные.

Исправник смиренно положил в карман свою бумагу и молча
принялся за гуся с капустой. Между тем слуги успели уж несколько
раз обойти гостей, наливая каждому его рюмку. Несколько бутылок
горского и цымлянского громко были уже откупорены и приняты благосклонно под именем шампанского, лица начинали рдеть,
разговоры становились звонче, несвязнее и веселее.

— Нет, — продолжал Кирила Петрович, — уж не видать нам
такого исправника, каков был покойник Тарас Алексеевич! Этот
был не промах, не разиня. Жаль что сожгли молодца, а то бы от
него не ушел ни один человек изо всей шайки. Он бы всех до
единого переловил — да и сам Дубровский не вывернулся б и не
откупился. Тарас Алексеевич деньги с него взять-то бы взял, да
и самого не выпустил — таков был обычай у покойника. Делать
нечего, видно, мне вступиться в это дело, да пойти на разбойников
с моими домашними. На первый случай отряжу человек двадцать,
так они и очистят воровскую рощу; народ не трусливый, каждый
в одиночку на медведя ходит — от разбойников не попятятся.

— Здоров ли ваш медведь, батюшка Кирила Петрович, —
сказал Антон Пафнутьич, вспомня при сих словах о своем косматом
знакомце и о некоторых шутках, коих и он был когда-то жертвою.

— Миша приказал долго жить, — отвечал Кирила Петрович. —
Умер славною смертью, от руки неприятеля. Вон его победитель, —
Кирила Петрович указывал на Дефоржа; — выменяй образ моего
француза. Он отомстил за твою… с позволения сказать… Помнишь?

— Как не помнить, — сказал Антон Пафнутьич почесываясь, —
очень помню. Так Миша умер. Жаль Миши, ей-богу жаль! какой
был забавник! какой умница! эдакого медведя другого не сыщешь.
Да зачем мусье убил его?

Кирила Петрович с великим удовольствием стал рассказывать
подвиг своего француза, ибо имел счастливую способность
тщеславиться всем, что только ни окружало его. Гости со вниманием
слушали повесть о Мишиной смерти, и с изумлением посматривали
на Дефоржа, который, не подозревая, что разговор шел о его
храбрости, спокойно сидел на своем месте и делал нравственные
замечания резвому своему воспитаннику.
Обед, продолжавшийся около 3 часов, кончился; хозяин положил
салфетку на стол — все встали и пошли в гостиную, где
ожидал их кофей, карты и продолжение попойки, столь славно
начатой в столовой.

ГЛАВА X.

Около семи часов вечера некоторые гости хотели ехать, но
хозяин, развеселенный пуншем, приказал запереть ворота и объявил,
что до следующего утра никого со двора не выпустит.
Скоро загремела музыка, двери в залу отворились и бал завязался.
Хозяин и его приближенные сидели в углу, выпивая
стакан за стаканом и любуясь веселостию молодежи. Старушки
играли в карты. Кавалеров, как и везде, где не квартирует какой-
нибудь уланской бригады, было менее, нежели дам, все мужчины
годные на то были завербованы. Учитель между всеми отличался,
он танцовал более всех, все барышни выбирали его и
находили, что с ним очень ловко вальсировать. Несколько
раз кружился он с Марьей Кириловною — и барышни насмешливо
за ними примечали. Наконец около полуночи усталый хозяин
прекратил танцы, приказал давать ужинать — а сам отправился
спать.

Отсутствие Кирила Петровича придало обществу более свободы
и живости. Кавалеры осмелились занять место подле дам.
Девицы смеялись и перешоптывались со своими соседами; дамы
громко разговаривали через стол. Мужчины пили, спорили и
хохотали — словом, ужин был чрезвычайно весел — и оставил по себе
много приятных воспоминаний.

Один только человек не участвовал в общей радости — Антон
Пафнутьич сидел пасмурен и молчалив на своем месте, ел рассеянно
и казался чрезвычайно беспокоен. Разговоры о разбойниках
взволновали его воображение. Мы скоро увидим, что он
имел достаточную причину их опасаться.

Антон Пафнутьич, призывая господа в свидетели в том, что
красная шкатулка его была пуста, не лгал и не согрешал — красная
шкатулка точно была пуста, деньги, некогда в ней хранимые,
перешли в кожаную суму, которую носил он на груди под рубашкой.
Сею только предосторожностию успокоивал он свою недоверчивость
ко всем и вечную боязнь. Будучи принужден остаться
ночевать в чужом доме, он боялся, чтоб не отвели ему ночлега
где-нибудь в уединенной комнате, куда легко могли забраться
воры, он искал глазами надежного товарища и выбрал наконец
Дефоржа. Его наружность, обличающая силу, а пуще храбрость,
им оказанная при встрече с медведем, о коем бедный Антон
Пафнутьич не мог вспомнить без содрагания, решили его выбор. Когда
встали изо стола, Антон Пафнутьич стал вертеться около молодого
француза, покрякивая и откашливаясь, и наконец обратился
к нему с изъяснением.

— Гм, гм, нельзя ли, мусье, переночевать мне в вашей конурке,
потому что извольте видеть — —

— Que desire monsieur? — спросил Дефорж, учтиво ему
поклонившись.

— Эк беда, ты, мусье, по-русски еще не выучился. Же ве, муа,
ше ву куше, понимаешь ли?

— Monsieur, tres volontiers, — отвечал Дефорж, — veuillez donner
des ordres en consequence.

Антон Пафнутьич, очень довольный своими сведениями во
французском языке, пошел тотчас распоряжаться.

Гости стали прощаться между собою и каждый отправился
в комнату, ему назначенную. А Антон Пафнутьич пошел с учителем
во флигель. Ночь была темная. Дефорж освещал дорогу
фонарем, Антон Пафнутьич шел за ним довольно бодро, прижимая
изредко к груди потаенную суму — дабы удостовериться, что деньги
его еще при нем.

Пришед во флигель, учитель засветил свечу и оба стали
раздеваться; между тем Антон Пафнутьич похаживал по комнате,
осматривая замки и окна — и качая головою при сем неутешительном
смотре. Двери запирались одною задвижкою, окна не имели
еще двойных рам. Он попытался было жаловаться на то Дефоржу,
но знания его во французском языке были слишком ограничены
для столь сложного объяснения — француз его не понял, и Антон
Пафнутьич принужден был оставить свои жалобы. Постели их
стояли одна против другой, оба легли, и учитель потушил свечу.

— Пуркуа ву туше, пуркуа ву туше, — закричал Антон
Пафнутьич, спрягая с грехом пополам русский глагол тушу на
французский лад. — Я не могу, дормир, в потемках. — Дефорж не понял
его восклицаний и пожелал ему доброй ночи.

— Проклятый басурман, — проворчал Спицын, закутываясь
в одеяло. — Нужно ему было свечку тушить. Ему же хуже. Я спать
не могу без огня. — Мусье, мусье, — продолжал он, — Же ве авек ву
парле. — Но француз не отвечал и вскоре захрапел.

— Храпит бестия француз, — подумал Антон Пафнутьич, —
а мне так сон в ум нейдет. Того и гляди воры войдут в
открытые двери или влезут в окно — а его, бестию, и пушками не
добудишься. — Мусье! а, Мусье! — дьявол тебя побери.

Антон Пафнутьич замолчал — усталость и винные пары мало
по малу превозмогли его боязливость — он стал дремать, и вскоре
глубокой сон овладел им совершенно.

Странное готовилось ему пробуждение. Он чувствовал, сквозь
сон, что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки. Антон
Пафнутьич открыл глаза, и при лунном свете осеннего утра
увидел перед собою Дефоржа: француз в одной руке держал
карманный пистолет, другою отстегивал заветную суму. Антон
Пафнутьич обмер.

— Кесь ке се, мусье, кесь ке се, — произнес он трепещущим
голосом.

— Тише, молчать, — отвечал учитель чистым русским языком, —
молчать или вы пропали. Я Дубровский.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9