Дубровский

ГЛАВА XI.

Теперь попросим у читателя позволения объяснить последние
происшедствия повести нашей предыдущими обстоятельствами, кои
не успели мы еще рассказать.

На станции** в доме смотрителя, о коем мы уже упомянули,
сидел в углу проезжий с видом смиренным и терпеливым —
обличающим разночинца или иностранца, т. е. человека, не имеющего
голоса на почтовом тракте. Бричка его стояла на дворе, ожидая
подмазки. В ней лежал маленький чемодан, тощее доказательство
не весьма достаточного состояния. Проезжий не спрашивал себе
ни чаю, ни кофию, поглядывал в окно и посвистывал к великому
неудовольствию смотрительши, сидевшей за перегородкою.

— Вот бог послал свистуна, — говорила она в пол-голоса, —
эк посвистывает — чтоб он лопнул, окаянный басурман.

— А что? — сказал смотритель, — что за беда, пускай себе свищет.

— Что за беда? — возразила сердитая супруга. — А разве не
знаешь приметы?

— Какой приметы? что свист деньгу выживает. И! Пахомовна,
у нас что свисти, что нет: а денег всё нет как нет.

— Да отпусти ты его, Сидорыч. Охота тебе его держать. Дай
ему лошадей, да провались он к чорту.

— Подождет, Пахомовна; на конюшне всего три тройки, четвертая
отдыхает. Того и гляди, подоспеют хорошие проезжие; не
хочу своею шеей отвечать за француза. Чу, так и есть! вон скачут.
Э ге ге, да как шибко; уж не генерал ли?

Коляска остановилась у крыльца. Слуга соскочил с козел —
отпер дверцы, и через минуту молодой человек в военной шинели
и в белой фуражке вошел к смотрителю — вслед за ним слуга
внес шкатулку и поставил ее на окошко.

— Лошадей, — сказал офицер повелительным голосом.

— Сейчас, — отвечал смотритель. — Пожалуйте подорожную.

— Нет у меня подорожной. Я еду в сторону — — Разве ты
меня не узнаешь?

Смотритель засуетился и кинулся торопить ямщиков. Молодой
человек стал расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за
перегородку, и спросил тихо у смотрительши: кто такой проезжий.

— Бог его ведает, — отвечала смотрительша, — какой-то
француз. Вот уж 5 часов как дожидается лошадей да свищет. Надоел
проклятый.

Молодой человек заговорил с проезжим по-французски.

— Куда изволите вы ехать? — спросил он его.

— В ближний город, — отвечал француз, — оттуда отправляюсь
к одному помещику, который нанял меня за глаза в учители.
Я думал сегодня быть уже на месте, но г. смотритель,
кажется, судил иначе. В этой земле трудно достать лошадей,
г-н офицер.

— А к кому из здешних помещиков определились вы, — спросил
офицер.

— К г-ну Троекурову, — отвечал француз.

— К Троекурову? кто такой этот Троекуров?

— Ма foi, mon officier… я слыхал о нем мало доброго. Сказывают,
что он барин гордый и своенравный, жестокой в обращении
со своими домашними — что никто не может с ним ужиться, что
все трепещут при его имени, что с учителями (avec les outchitels)
он не церемонится, и уже двух засек до смерти.

— Помилуйте! и вы решились определиться к такому чудовищу.

— Что ж делать, г-н офицер. Он предлогает мне хорошее
жалование, 3000 р. в год и всё готовое. Быть может, я буду счастливее
других. У меня старушка мать, половину жалования буду
отсылать ей на пропитание, из остальных денег в 5 лет могу
скопить маленький капитал достаточный для будущей моей
независимости — и тогда bonsoir, еду в Париж и пускаюсь в
комерческие обороты.

— Знает ли вас кто-нибудь в доме Троекурова? — спросил он.

— Никто, — отвечал учитель, — меня он выписал из Москвы
чрез одного из своих приятелей, коего повар, мой соотечественник,
меня рекомендовал. Надобно вам знать, что я готовился было
не в учителя, а в кандиторы — но мне сказали, что в вашей земле
звание учительское не в пример выгоднее — —
Офицер задумался. — Послушайте, — прервал офицер, — что
если бы вместо этой будущности предложили вам 10 000 чистыми
деньгами, с тем, чтоб сей же час отправились обратно в Париж.

Француз посмотрел на офицера с изумлением, улыбнулся и
покачал головою.

— Лошади готовы, — сказал вошедший смотритель. — Слуга
подтвердил то же самое.

— Сейчас, — отвечал офицер, — выдьте вон на минуту. —
Смотритель и слуга вышли. — Я не шучу, — продолжал он по-
французски, – 10 000 могу я вам дать, мне нужно только ваше
отсутствие и ваши бумаги. — При сих словах он отпер шкатулку и
вынул несколько кип ассигнаций.

Француз вытаращил глаза. Он не знал, что и думать. — Мое
отсутствие — — мои бумаги, — повторял он с изумлением. — Вот
мои бумаги — Но вы шутите: зачем вам мои бумаги?

— Вам дела нет до того. Спрашиваю, согласны вы или нет?

Француз, всё еще не веря своим ушам, протянул бумаги свои
молодому офицеру, который быстро их пересмотрел.

— Ваш пашпорт — — хорошо. Письмо рекомендательное,
посмотрим. Свидетельство о рождении, прекрасно. Ну вот же вам
ваши деньги, отправляйтесь назад. Прощайте — —

Француз стоял как вкопаный.

Офицер воротился. — Я было забыл самое важное. Дайте мне
честное слово, что всё это останется между нами — честное ваше
слово.

— Честное мое слово, — отвечал француз — Но мои бумаги,
что мне делать без них.

— В первом городе объявите, что вы были ограблены
Дубровским. Вам поверят, и дадут нужные свидетельства. Прощайте,
дай бог вам скорее доехать до Парижа и найти матушку в добром
здоровьи.

Дубровский вышел из комнаты, сел в коляску и поскакал.

Смотритель смотрел в окошко, и когда коляска уехала, обратился
к жене с восклицанием: — Пахомовна, знаешь ли ты что?
ведь это был Дубровский.

Смотрительша опрометью кинулась к окошку, но было уже
поздно — Дубровский был уже далеко. Она принялась бранить мужа:

— Бога ты не боишься, Сидорыч, зачем ты не сказал мне
того прежде, я бы хоть взглянула на Дубровского, а теперь жди,
чтоб он опять завернул. Бессовестный ты право, бессовестный!
Француз стоял как вкопаный. Договор с офицером, деньги,
всё казалось ему сновидением. Но кипы ассигнаций были тут
у него в кармане и красноречиво твердили ему о существенности
удивительного происшедствия.

Он решился нанять лошадей до города. Ямщик повез его шагом,
и ночью дотащился он до города.

Не доезжая до заставы, у которой, вместо часового, стояла
развалившаяся бутка, француз велел остановиться, — вылез из
брички, и пошел пешком, объяснив знаками ямщику, что бричку
и чамодан дарит ему на водку. Ямщик был в таком же изумлении
от его щедрости, как и сам француз от предложения Дубровского.
Но, заключив из того, что немец сошел с ума, ямщик поблагодарил
его усердным поклоном, и не рассудив за благо въехать
в город, отправился в известное ему увеселительное заведение,
коего хозяин был весьма ему знаком. Там провел он целую ночь,
а на другой день утром на порожней тройке отправился во-свояси —
без брички и без чамодана, с пухлым лицом и красными глазами.

Дубровский, овладев бумагами француза, смело явился, как мы
уже видели, к Троекурову и поселился в его доме. Каковы ни
были его тайные намерения (мы их узнаем после), но в его поведении
не оказалось ничего предосудительного. Правда, он мало
занимался воспитанием маленького Саши, давал ему полную свободу
повесничать, и не строго взыскивал за уроки, задаваемые
только для формы — зато с большим прилежанием следил за
музыкальными успехами своей ученицы, и часто по целым часам
сиживал с нею за фортепьяно. Все любили молодого учителя —
Кирила Петрович за его смелое проворство на охоте, Марья Кириловна
за неограниченное усердие и робкую внимательность, Саша —
за снисходительность к его шалостям, домашние за доброту и за
щедрость повидимому несовместную с его состоянием. Сам он,
казалось, привязан был ко всему семейству и почитал уже себя
членом оного.

Прошло около месяца от его вступления в звание учительское
до достопамятного празднества, и никто не подозревал, что в
скромном молодом французе таился грозный разбойник — коего имя
наводило ужас на всех окрестных владельцев. Во всё это время
Дубровский не отлучался из Покровского, но слух о разбоях его
не утихал благодаря изобретательному воображению сельских
жителей, но могло статься и то, что шайка его продолжала свои
действия и в отсутствии начальника.
Ночуя в одной комнате с человеком, коего мог он почесть личным
своим врагом и одним из главных виновников его бедствия, —
Дубровский не мог удержаться от искушения. Он знал о
существовании сумки, и решился ею завладеть. Мы видели, как изумил
он бедного Антона Пафнутьича неожиданным своим превращением
из учителей в разбойники.

В 9 часов утра гости, ночевавшие в Покровском, собралися
один за другим в гостиной, где кипел уже самовар, перед которым
в утреннем платье сидела Марья Кириловна, — а Кирила Петрович
в байковом сертуке и в туфлях выпивал свою широкую
чашку, похожую на полоскательную. Последним появился Антон
Пафнутьич; он был так бледен и казался так расстроен, что вид его
всех поразил, и что Кирила Петрович осведомился о его здоровии.
Спицын отвечал безо всякого смысла и с ужасом поглядывал на
учителя, который тут же сидел, как ни в чем не бывало. Через
несколько минут слуга вошел и объявил Спицыну, что коляска
его готова — Антон Пафнутьич спешил откланяться и не смотря на
увещания хозяина вышел поспешно из комнаты и тотчас уехал.
Не понимали, что с ним сделалось, и Кирила Петрович решил,
что он объелся. После чаю и прощального завтрака прочие гости
начали разъезжаться, вскоре Покровское опустело, и всё вошло
в обыкновенный порядок.

ГЛАВА XII.

Прошло несколько дней, и не случилось ничего достопримечательного.
Жизнь обитателей Покровского была однообразна.
Кирила Петрович ежедневно выезжал на охоту; чтение, прогулки
и музыкальные уроки занимали Марью Кириловну — особенно
музыкальные уроки. Она начинала понимать собственное сердце
и признавалась, с невольной досадою, что оно не было равнодушно
к достоинствам молодого француза. Он с своей стороны
не выходил из пределов почтения и строгой пристойности, и тем
успокоивал ее гордость и боязливые сомнения. Она с большей
и большей доверчивостью предавалась увлекательной привычке.
Она скучала без Дефоржа, в его присутствии поминутно занималась
им, обо всем хотела знать его мнение и всегда с ним соглашалась.
Может быть, она не была еще влюблена, но при первом случайном
препятствии или незапном гонении судьбы пламя страсти
должно было вспыхнуть в ее сердце.
Однажды, пришед в залу, где ожидал ее учитель, Марья
Кириловна с изумлением заметила смущение на бледном его лице. Она
открыла форте-пьяно, пропела несколько нот, но Дубровский под
предлогом головной боли извинился, перервал урок и, закрывая
ноты, подал ей украдкою записку. Марья Кириловна, не успев
одуматься, приняла ее и раскаялась в ту же минуту, но Дубровского
не было уже в зале. Марья Кириловна пошла в свою комнату,
развернула записку и прочла следующее:

„Будьте сегодня в 7 часов в беседке у ручья — Мне необходимо
с вами говорить“.

Любопытство ее было сильно возбуждено. Она давно ожидала
признания, желая и опасаясь его. Ей приятно было бы услышать
подтверждение того, о чем она догадывалась, но она чувствовала,
что ей было бы неприлично слышать такое объяснение от человека,
который по состоянию своему не мог надеиться когда-нибудь
получить ее руку. Она решилась идти на свидание, но колебалась
в одном: каким образом примет она признание учителя, с
аристократическим ли негодованием, с увещаниями ли дружбы, с веселыми
шутками, или с безмолвным участием. Между тем она поминутно
поглядывала на часы. Смеркалось, подали свечи, Кирила Петрович
сел играть в бостон с приезжими соседями. Столовые часы пробили
третью четверть седьмого — и Марья Кириловна тихонько
вышла на крыльцо — огляделась во все стороны и побежала в сад.

Ночь была темна, небо покрыто тучами — в двух шагах от себя
нельзя было ничего видеть, но Марья Кириловна шла в темноте
по знакомым дорожкам, и через минуту очутилась у беседки; тут
остановилась она, дабы перевести дух и явиться перед Дефоржем
с видом равнодушным и неторопливым. Но Дефорж стоял уже
перед нею.

— Благодарю вас, — сказал он ей тихим и печальным голосом, —
что вы не отказали мне в моей просьбе. Я был бы в отчаянии,
если бы на то не согласились.

Марья Кириловна отвечала заготовленною фразой: — Надеюсь,
что вы не заставите меня раскаяться в моей снисходительности.

Он молчал и, казалося, собирался с духом. — Обстоятельства
требуют… я должен вас оставить, — сказал он наконец, — вы скоро,
может быть, услышите… Но перед разлукой я должен с вами
сам объясниться…

Мария Кириловна не отвечала ничего. В этих словах видела
она предисловие к ожидаемому признанию.
— Я не то, что вы предполагаете, — продолжал он, потупя
голову, — я не француз Дефорж, я Дубровский.

Марья Кириловна вскрикнула.

— Не бойтесь, ради бога, вы не должны бояться моего имени.
Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба,
выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах.
Но вам не надобно меня бояться — ни за себя, ни за него. Всё
кончено. — Я ему простил. Послушайте, вы спасли его. Первый
мой кровавый подвиг должен был свершиться над ним. Я ходил
около его дома, назначая, где вспыхнуть пожару, откуда войти
в его спальню, как пересечь ему все пути к бегству — в ту минуту
вы прошли мимо меня, как небесное видение, и сердце мое
смирилось. Я понял, что дом, где обитаете вы, священ, что ни
единое существо, связанное с вами узами крови, не подлежит
моему проклятию. Я отказался от мщения, как от безумства.
Целые дни я бродил около садов Покровского в надежде увидеть
издали ваше белое платье. В ваших неосторожных прогулках я
следовал за вами, прокрадываясь от куста к кусту, счастливый
мыслию, что вас охраняю, что для вас нет опасности там, где я
присутствую тайно. Наконец случай представился. Я поселился
в вашем доме. Эти три недели были для меня днями счастия. Их
воспоминание будет отрадою печальной моей жизни…. Сегодня я
получил известие, после которого мне невозможно долее здесь
оставаться. Я расстаюсь с вами сегодня… сей же час.. Но прежде
я должен был вам открыться, чтоб вы не проклинали меня, не
презирали. Думайте иногда о Дубровском. Знайте, что он рожден был
для иного назначения, что душа его умела вас любить, что никогда…

Тут раздался легкой свист — и Дубровский умолк. Он схватил
ее руку и прижал к пылающим устам. Свист повторился. —
Простите, — сказал Дубровский, — меня зовут, минута может погубить
меня. — Он отошел, Марья Кириловна стояла неподвижно —
Дубровский воротился и снова взял ее руку. — Если когда-нибудь, —
сказал он ей нежным и трогательным голосом,— если когда-нибудь
несчастие вас постигнет и вы ни от кого не будете ждать ни
помощи, ни покровительства, в таком случае обещаетесь ли вы
прибегнуть ко мне, требовать от меня всего — для вашего спасения?
Обещаетесь ли вы не отвергнуть моей преданности?

Мария Кириловна плакала молча. Свист раздался в третий раз.

— Вы меня губите! — закричал Дубровский. — Я не оставлю
вас, пока не дадите мне ответа — обещаетесь ли вы или нет?
— Обещаюсь, — прошептала бедная красавица.

Взволнованная свиданием с Дубровским Марья Кириловна
возвращалась из саду. Ей показалось, что все люди разбегались —
дом был в движении, на дворе было много народа, у крыльца
стояла тройка — издали услышала она голос Кирила Петровича —
и спешила войти в комнаты, опасаясь, чтоб отсутствие ее не
было замечено. В зале встретил ее Кирила Петрович, гости окружали
исправника, нашего знакомца, и осыпали его вопросами.
Исправник в дорожном платье, вооруженный с ног до головы,
отвечал им с видом таинственным и суетливым. — Где ты была,
Маша, — спросил Кирила Петрович, — не встретила ли ты Мr
Дефоржа? – Маша насилу могла отвечать отрицательно.

— Вообрази, — продолжал Кирила Петрович, — исправник
приехал его схватить и уверяет меня, что это сам Дубровский.

— Все приметы, ваше превосходительство, — сказал
почтительно исправник. — Эх, братец, — прервал Кирила Петрович,
— убирайся, знаешь куда, со своими приметами. Я тебе моего
француза не выдам, покаместь сам не разберу дела. — Как можно верить
на слово Антону Пафнутьичу, трусу и лгуну: ему пригрезилось,
что учитель хотел ограбить его. Зачем он в то же утро не сказал
мне о том ни слова. — Француз застращал его, ваше
превосходительство, — отвечал исправник, — и взял с него клятву
молчать… — Вранье, — решил Кирила Петрович, — сейчас я всё выведу
на чистую воду. — Где же учитель? — спросил он у вошедшего
слуги. — Нигде не найдут-с, — отвечал слуга. — Так сыскать его, —
закричал Троекуров, начинающий сумневаться. — Покажи мне твои
хваленые приметы,— сказал он исправнику, который тотчас и
подал ему бумагу. — Гм, гм, 23 года … Оно так, да это еще ничего
не доказывает. Что же учитель? — Не найдут-с, — был опять ответ.
Кирила Петрович начинал беспокоиться, Марья Кириловна была ни
жива, ни мертва. — Ты бледна, Маша, — заметил ей отец, — тебя
перепугали. — Нет, папенька, — отвечала Маша, — у меня голова
болит. — Поди, Маша, в свою комнату и не беспокойся. — Маша
поцаловала у него руку и ушла скорее в свою комнату, там она
бросилась на постелю и зарыдала в истерическом припадке.
Служанки сбежались, раздели ее, насилу-насилу успели ее успокоить
холодной водой и всевозможными спиртами — ее уложили, и она
впала в усыпление.

Между тем француза не находили. Кирила Петрович ходил
взад и вперед по зале, грозно насвистывая Гром победы раздавайся.
Гости шептались между собою, исправник казался в дураках —
француза не нашли. Вероятно, он успел скрыться, быв
предупрежден. Но кем и как? это оставалось тайною.

Било 11, и никто не думал о сне. Наконец Кирила Петрович
сказал сердито исправнику:

— Ну что? ведь не до свету же тебе здесь оставаться, дом мой
не харчевня, не с твоим проворством, братец, поймать Дубровского,
если уж это Дубровский. Отправляйся-ка во-свояси, да вперед
будь расторопнее. Да и вам пора домой, — продолжал он, обратясь
к гостям. — Велите закладывать — а я хочу спать.

Так немилостиво расстался Троекуров со своими гостями! —

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9