Дубровский

ГЛАВА XIII.

Прошло несколько времени без всякого замечательного случая.
Но в начале следующего лета произошло много перемен в семейном
быту Кирила Петровича.

В 30ти верстах от него находилось богатое поместие князя
Верейского. Князь долгое время находился в чужих краях — всем
имением его управлял отставной маиор, и никакого сношения не
существовало между Покровским и Арбатовом. Но в конце мая
месяца князь возвратился из-за границы и приехал в свою деревню,
которой от роду еще не видал. Привыкнув к рассеянности, он не
мог вынести уединения, и на третий день по своем приезде
отправился обедать к Троекурову, с которым был некогда знаком.

Князю было около 50 лет, но он казался гораздо старее.
Излишества всякого рода изнурили его здоровие и положили на нем
свою неизгладимую печать. Не смотря на то наружность его была
приятна, замечательна, а привычка быть всегда в обществе
придавала ему некоторую любезность особенно с женщинами. Он имел
непрестанную нужду в рассеянии и непрестанно скучал. Кирила
Петрович был чрезвычайно доволен его посещением, приняв оное
знаком уважения от человека, знающего свет; он по обыкновению
своему стал угощать его смотром своих заведений и повел на
псарный двор. Но князь чуть не задохся в собачьей атмосфере, и
спешил выдти вон, зажимая нос платком, опрысканным духами.
Старинный сад с его стрижеными липами, четвероугольным прудом
и правильными аллеями ему не понравился; он любил английские
сады и так называемую природу, но хвалил и восхищался;
слуга пришел доложить, что кушание поставлено. Они пошли
обедать. Князь прихрамывал, устав от своей прогулки, и уже
раскаиваясь в своем посещении.
Но в зале встретила их Марья Кириловна, и старый волокита
был поражен ее красотой. Троекуров посадил гостя подле ее.
Князь был оживлен ее присутствием, был весел и успел несколько
раз привлечь ее внимание любопытными своими рассказами. После
обеда Кирила Петрович предложил ехать верхом, но князь
извинился, указывая на свои бархатные сапоги — и шутя над своею
подагрой — он предпочел прогулку в линейке, с тем чтоб не
разлучаться с милою своей соседкою. Линейку заложили. Старики
и красавица сели втроем и поехали. Разговор не прерывался. Марья
Кириловна с удовольствием слушала льстивые и веселые
приветствия светского человека, как вдруг Верейский, обратясь к Кирилу
Петровичу, спросил у него, что значит это погорелое строение,
и ему ли оно принадлежит? — — Кирила Петрович нахмурился;
воспоминания, возбуждаемые в нем погорелой усадьбою, были ему
неприятны. Он отвечал, что земля теперь его и что прежде
принадлежала она Дубровскому. — Дубровскому, — повторил
Верейский, — как, этому славному разбойнику? — Отцу его, — отвечал
Троекуров, — да и отец-то был порядочный разбойник.

— Куда же девался наш Ринальдо? жив ли он, схвачен ли он?

— И жив и на воле — и покаместь у нас будут исправники за
одно с ворами, до тех пор не будет он пойман; кстати, князь,
Дубровский побывал ведь у тебя в Арбатове?

— Да, прошлого году он, кажется, что-то сжег или разграбил. — —
Не правда ли, Марья Кириловна, что было бы любопытно
познакомиться покороче с этим романтическим героем?

— Чего любопытно! — сказал Троекуров, — она знакома с ним —
он целые три недели учил ее музыки, да слава богу не взял ничего
за уроки. — Тут Кирила Петрович начал рассказывать повесть
о своем французе-учителе. Марья Кириловна сидела как
на иголках, Верейский выслушал с глубоким вниманием, нашел все
это очень странным, и переменил разговор. Возвратясь он велел
подавать свою карету, и не смотря на усильные просьбы Кирила
Петровича остаться ночевать, уехал тотчас после чаю. Но прежде
просил Кирила Петровича приехать к нему в гости с Марьей
Кириловной — и гордый Троекуров обещался, ибо, взяв в уважение
княжеское достоинство, две звезды и 3000 душ родового имения,
он до некоторой степени почитал князя Верейского себе равным.
Два дня спустя после сего посещения Кирила Петрович
отправился с дочерью в гости к князю Верейскому. Подъезжая
к Арбатову, он не мог не любоваться чистыми и веселыми избами
крестьян и каменным господским домом — выстроенным во вкусе
английских замков. Перед домом расстилался густозеленый луг,
на коем паслись швейцарские коровы, звеня своими колокольчиками.
Пространный парк окружал дом со всех сторон. Хозяин
встретил гостей у крыльца, и подал руку молодой красавице. Они
вошли в великолепную залу, где стол был накрыт на три прибора.
Князь подвел гостей к окну, и им открылся прелестный вид. Волга
протекала перед окнами, по ней шли нагруженные барки под
натянутыми парусами и мелькали рыбачьи лодки, столь выразительно
прозванные душегубками. За рекою — тянулись холмы и поля, несколько
деревень оживляли окрестность. Потом они занялись рассмотрением
галлерей картин, купленных князем в чужих краях. Князь объяснял
Марьи Кириловне их различное содержание, историю живописцев,
указывал на достоинство и недостатки. Он говорил о картинах не н
а условленном языке педантического знатока, но с чувством и
воображением. Марья Кириловна слушала его с удовольствием.
Пошли за стол. Троекуров отдал полную справедливость винам
своего Амфитриона и искусству его повара, а Марья Кириловна
не чувствовала ни малейшего замешательства или принуждения
в беседе с человеком, которого видела она только во второй раз
отроду. После обеда хозяин предложил гостям пойти в сад. Они
пили кофей в беседке на берегу широкого озера, усеянного
островами. Вдруг раздалась духовая музыка, и шестивесельная лодка
причалила к самой беседке. Они поехали по озеру, около островов —
посещали некоторые из них — на одном находили мраморную
статую, на другом уединенную пещеру, на третьем памятник с
таинственной надписью, возбуждавшей в Марьи Кириловне девическое
любопытство, не вполне удовлетворенное учтивыми недомолвками
князя — время прошло незаметно — начало смеркаться. Князь под
предлогом свежести и росы спешил возвратиться домой — самовар
их ожидал. Князь просил Марью Кириловну хозяйничать в доме
старого холостяка. Она разливала чай — слушая неистощимые
рассказы любезного говоруна — вдруг раздался выстрел — и ракетка
осветила небо. Князь подал Марье Кириловне шаль и позвал ее
и Троекурова на балкон. Перед домом в темноте разноцветные
огни вспыхнули, завертелись, поднялись вверх колосьями,
пальмами, фонтанами, посыпались дождем, звездами, угасали, и снова
вспыхивали. Марья Кириловна веселилась как дитя. Князь
Верейской радовался ее восхищению — а Троекуров был чрезвычайно
им доволен, ибо принимал tous les frais князя, как знаки уважения
и желания ему угодить.

Ужин в своем достоинстве ничем не уступал обеду. Гости
отправились в комнаты, для них отведенные, и на другой день
поутру расстались с любезным хозяином, дав друг другу обещание
вскоре снова увидеться.

ГЛАВА XIV.

Марья Кириловна сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах,
перед открытым окошком. Она не путалась шелками, подобно
любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила
розу зеленым шелком. Под ее иглой канва повторяла безошибочно
узоры подлинника, не смотря на то ее мысли не следовали за
работой, они были далеко.

Вдруг в окошко тихонько протянулась рука — кто-то положил
на пяльцы письмо и скрылся, прежде чем Марья Кириловна успела
образумиться. В это самое время слуга к ней вошел и позвал ее
к Кирилу Петровичу. Она с трепетом спрятала письмо за косынку,
и поспешила к отцу — в кабинет.

Кирила Петрович был не один. Князь Верейский сидел у него.
При появлении Марьи Кириловны князь встал и молча
поклонился ей с замешательством для него необыкновенным. — Подойди
сюда, Маша, — сказал Кирила Петрович, — скажу тебе новость,
которая, надеюсь, тебя обрадует. Вот тебе жених, князь тебя сватает.

Маша остолбенела, смертная бледность покрыла ее лицо. Она
молчала. Князь к ней подошел, взял ее руку и с видом тронутым
спросил: согласна ли она сделать его счастие. Маша молчала.

— Согласна, конечно, согласна, — сказал Кирила Петрович, —
но знаешь, князь: девушке трудно выговорить это слово. Ну, дети,
поцалуйтесь и будьте счастливы.

Маша стояла неподвижно, старый князь поцаловал ее руку,
вдруг слезы побежали по ее бледному лицу. Князь слегка
нахмурился.

— Пошла, пошла, пошла, — сказал Кирила Петрович, — осуши
свои слезы, и воротись к нам веселешенька. Они все плачут при
помолвке, — продолжал он, обратясь к Верейскому, — это у них
уж так заведено… Теперь, князь, поговорим о деле — т. е. о
приданом.

Марья Кириловна жадно воспользовалась позволением удалиться.
Она побежала в свою комнату, заперлась и дала волю своим слезам,
воображая себя женою старого князя; он вдруг показался
ей отвратительным и ненавистным — — брак пугал ее как плаха,
как могила… „Нет, нет, — повторяла она в отчаянии, — лучше
умереть, лучше в монастырь, лучше пойду за Дубровского“. Тут
она вспомнила о письме, и жадно бросилась его читать, предчувствуя,
что оно было от него. В самом деле оно было писано им — и
заключало только следующие слова:

„Вечером в 10 час. на прежнем месте“.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9