Капитанская дочка

ГЛАВА X.

ОСАДА ГОРОДА.

Заняв луга и горы,

С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
За станом повелел соорудить раскат,
И в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град.

Херасков.

 

Приближаясь к Оренбургу, увидели мы толпу колодников с
обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача. Они
работали около укреплений, под надзором гарнизонных инвалидов.
Иные вывозили в тележках сор, наполнявший ров; другие лопатками
копали землю; на валу каменщики таскали кирпич, и чинили
городскую стену. У ворот часовые остановили нас и потребовали
наших паспортов. Как скоро сержант услышал, что я еду из
Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала.

Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием
осени, и с помощию старого садовника бережно их укутывал
теплой соломой. Лицо его изображало спокойствие, здоровье и
добродушие. Он мне обрадовался, и стал расспрашивать об ужасных
происшедствиях, коим я был свидетель. Я рассказал ему всё. Старик
слушал меня со вниманием и между тем отрезывал сухие ветви.
„Бедный Миронов!“ — сказал он, когда кончил я свою печальную
повесть. — „Жаль его: хороший был офицер. И мадам Миронов
добрая была дама, и какая майстерица грибы солить! А что Маша,
капитанская дочка?“ Я отвечал, что она осталась в крепости на
руках у попадьи. „Ай, ай, ай! — заметил генерал. — Это плохо,
очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться.
Что будет с бедной девушкою?“ — Я отвечал, что до Белогорской
крепости недалеко и что вероятно его превосходительство не замедлит
выслать войско для освобождения бедных ее жителей. Генерал
покачал головую с видом недоверчивости. „Посмотрим,
посмотрим“ — сказал он. — „Об этом мы еще успеем потолковать. Прошу
ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный
совет. Ты можешь нам дать верные сведения о бездельнике Пугачеве
и об его войске. Теперь покаместь поди отдохни“.
Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже
хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени.
Читатель легко себе представит, что я не преминул явиться на
совет, долженствовавший иметь такое влияние на судьбу мою.
В назначенный час я уже был у генерала.

Я застал у него одного из городских чиновников, помнится,
директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом
кафтане. Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича,
которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными
вопросами и нравоучительными замечаниями, которые, если
и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то
по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между
тем собрались и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого
генерала, не было ни одного военного человека. Когда все уселись
и всем разнесли по чашке чаю, генерал изложил весьма ясно и
пространно, в чем состояло дело: „Теперь, господа“, — продолжал
он, — „надлежит решить, как нам действовать противу мятежников:
наступательно, или оборонительно? Каждый из оных способов
имеет свою выгоду и невыгоду. Действие наступательное
представляет более надежды на скорейшее истребление неприятеля;
действие оборонительное более верно и безопасно… Итак начнем
собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших
по чину. Г. прапорщик!“ — продолжал он, обращаясь ко мне. —
„Извольте объяснить нам ваше мнение“.

Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку
его, сказал утвердительно, что самозванцу способа не было устоять
противу правильного оружия.

Мнение мое было принято чиновниками с явною
неблагосклонностию. Они видели в нем опрометчивость и дерзость
молодого человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово:
молокосос, произнесенное кем-то вполголоса. Генерал обратился
ко мне и сказал с улыбкою: „Г. прапорщик! Первые голоса
на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений
наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать
собирание голосов. Г. коллежский советник! скажите нам ваше
мнение!“

Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою
чашку, значительно разбавленную ромом, и отвечал генералу: „Я
думаю, ваше превосходительство, что не должно действовать ни
наступательно, ни оборонительно“.
„Как же так, господин коллежский советник?“ — возразил
изумленный генерал. — „Других способов тактика не представляет:
движение оборонительное, или наступательное…“

— Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.

„Э-xe-xe! мнение ваше весьма благоразумно. Движения подкупательные
тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом.
Можно будет обещать за голову бездельника… рублей семьдесят или
даже сто… из секретной суммы…“

— И тогда, — прервал таможенный директор, — будь я киргизской
баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут
нам своего атамана, скованного по рукам и по ногам.

„Мы еще об этом подумаем и потолкуем“ — отвечал генерал. —
„Однако, надлежит во всяком случае предпринять и военные меры.
Господа, подайте голоса ваши по законному порядку“.

Все мнения оказались противными моему. Все чиновники говорили
о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности, и тому
подобном. Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием
пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле
испытывать счастие оружия. Наконец генерал, выслушав все мнения,
вытрехнул пепел из трубки и произнес следующую речь:

„Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я
совершенно с мнением господина прапорщика согласен: ибо мнение
сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда
почти наступательные движения оборонительным предпочитает“.

Тут он остановился, и стал набивать свою трубку. Самолюбие
мое торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников, которые между
собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.

„Но, государи мои“, — продолжал он, выпустив, вместе с
глубоким вздохом, густую струю табачного дыму — „я не смею взять
на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности
вверенных мне провинций ее императорским величеством,
всемилостивейшей моею государыней. Итак я соглашаюсь с
большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и
безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля
силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками —
отражать“.

Чиновники в свою очередь насмешливо поглядели на меня. Совет
разошелся. Я не мог не сожалеть о слабости почтенного воина,
который, наперекор собственному убеждению, решался следовать
мнениям людей несведущих и неопытных.
Спустя несколько дней после сего знаменитого совета, узнали
мы, что Пугачев, верный своему обещанию, приближился к
Оренбургу. Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне
показалось, что число их вдесятеро увеличилось со времени
последнего приступа, коему был я свидетель. При них была и
артиллерия, взятая Пугачевым в малых крепостях, им уже покоренных.
Вспомня решение совета, я предвидел долговременное заключение
в стенах оренбургских, и чуть не плакал от досады.

Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит
истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сия
осада по неосторожности местного начальства была гибельна для
жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия. Легко
можно себе вообразить, что жизнь в Оренбурге была самая несносная.
Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от
дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкли
к ядрам, залетавшим на их дворы; даже приступы Пугачева уж не
привлекали общего любопытства. Я умирал со скуки. Время шло.
Писем из Белогорской крепости я не получал. Все дороги были
отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась мне нестерпима.
Неизвестность о ее судьбе меня мучила. Единственное развлечение
мое состояло в наездничестве. По милости Пугачева, я имел добрую
лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно
выезжал я за город перестреливаться с пугачевскими наездниками.
В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев,
сытых, пьяных и доброконных. Тощая городовая конница не могла
их одолеть. Иногда выходила в поле и наша голодная пехота; но
глубина снега мешала ей действовать удачно противу рассеянных
наездников. Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле
вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей. Таков был
образ наших военных действий! И вот что оренбургские чиновники
называли осторожностию и благоразумием!

Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнать довольно
густую толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; я
готов был уже ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял
шапку и закричал: „Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?“

Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему
обрадовался. — Здравствуй, Максимыч, — сказал я ему. — Давно ли
из Белогорской?

„Недавно, батюшка Петр Андреич; только вчера воротился.
У меня есть к вам письмецо“.

— Где ж оно? — вскричал я, весь так и вспыхнув.

„Со мною“ — отвечал Максимыч, положив руку за пазуху. — „Я
обещался Палаше уж как-нибудь да вам доставить“. Тут он подал
мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я развернул ее и с
трепетом прочел следующие строки:

„Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею
на земле ни родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы
всегда желали мне добра, и что вы всякому человеку готовы помочь.
Молю бога, чтоб это письмо как-нибудь до вас дошло! Максимыч
обещал вам его доставить. Палаша слышала так же от Максимыча,
что вас он часто издали видит на вылазках, и что вы совсем себя
не бережете и не думаете о тех, которые за вас со слезами бога
молят. Я долго была больна; а когда выздоровела, Алексей Иванович,
который командует у нас на месте покойного батюшки, принудил
отца Герасима выдать меня ему, застращав Пугачевым. Я живу
в нашем доме под караулом. Алексей Иванович принуждает меня
выдти за него замуж. Он говорит, что спас мне жизнь, потому что
прикрыл обман Акулины Памфиловны, которая сказала злодеям,
будто бы я ее племянница. А мне легче было бы умереть, нежели
сделаться женою такого человека, каков Алексей Иванович. Он
обходится со мною очень жестоко и грозится, коли не одумаюсь
и не соглашусь, то привезет меня в лагерь к злодею, и с вами-де
то же будет, что с Лизаветой Харловой. Я просила Алексея Ивановича
дать мне подумать. Он согласился ждать еще три дня; а коли
через три дня за него не выду, так уж никакой пощады не будет.
Батюшка Петр Андреич! вы один у меня покровитель; заступитесь
за меня бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать
к нам поскорее сикурсу, да приезжайте сами, если можете. Остаюсь
вам покорная бедная сирота
Марья Миронова“.

 

Прочитав это письмо, я чуть с ума не сошел. Я пустился в город,
без милосердия пришпоривая бедного моего коня. Дорогою
придумывал я и то и другое для избавления бедной девушки и ничего
не мог выдумать. Прискакав в город, я отправился прямо к генералу,
и опрометью к нему вбежал.

Генерал ходил взад и вперед по комнате, куря свою пенковую
трубку. Увидя меня, он остановился. Вероятно, вид мой поразил его
он заботливо осведомился о причине моего поспешного прихода. —
Ваше превосходительство, — сказал я ему, — прибегаю к вам, как
к отцу родному; ради бога, не откажите мне в моей просьбе: дело
идет о счастии всей моей жизни.

„Что такое, батюшка?“ — спросил изумленный старик. — „Что
я могу для тебя сделать? Говори“.

— Ваше превосходительство, прикажите взять мне роту солдат
и пол-сотни казаков и пустите меня очистить Белогорскую крепость.

Генерал глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я
с ума сошел (в чем почти и не ошибался).

„Как это? Очистить Белогорскую крепость?“ — сказал он наконец.

— Ручаюсь вам за успех, — отвечал я с жаром. — Только отпустите
меня.

„Нет, молодой человек“, — сказал он качая головою — „На
таком великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать вас от
комуникации с главным стратегическим пунктом и получить над вами
совершенную победу. Пресеченная комуникация…“

Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения, и
спешил его прервать. — Дочь капитана Миронова, — сказал я ему, —
пишет ко мне письмо: она просит помощи; Швабрин принуждает
ее выдти за него замуж.

„Неужто? О, этот Швабрин превеликий Schelm, и если попадется
ко мне в руки, то я велю его судить в 24 часа, и мы расстреляем его
на парапете крепости! Но покаместь надобно взять терпение….

— Взять терпение! — вскричал я вне себя. — А он между тем
женится на Марье Ивановне!..

„О!“ — возразил генерал. — „Это еще не беда: лучше ей быть
покаместь женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию;
а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки.
Миленькие вдовушки в девках не сидят; то есть, хотел я сказать, что
вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица“.

— Скорее соглашусь умереть, — сказал я в бешенстве, — нежели
уступить ее Швабрину!

„Ба, ба, ба, ба!“ — сказал старик. — „Теперь понимаю: ты, видно,
в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но
всё же я никак не могу дать тебе роту солдат и пол-сотни казаков.
Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я не могу взять ее на свою
ответственность“.

Я потупил голову; отчаяние мною овладело. Вдруг мысль
мелькнула в голове моей: в чем оная состояла, читатель увидит из
следующей главы, как говорят старинные романисты.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15