Капитанская дочка

ГЛАВА XII.

СИРОТА.

Как у нашей у яблонки
Ни верхушки нет, ни отросточек;
Как у нашей у княгинюшки
Ни отца нету, ни матери.
Снарядить-то ее некому,
Благословить-то ее некому.

Свадебная песня.

 

Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал
колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил
самозванца на крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе
бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых
выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня, он
смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: „И
ты наш? Давно бы так!“ — Я отворотился от него и ничего не
отвечал.

Сердце мое заныло, когда очутились мы в давно знакомой комнате,
где на стене висел еще диплом покойного коменданта, как
печальная эпитафия прошедшему времени. Пугачев сел на том
диване, на котором, бывало, дремал Иван Кузмич, усыпленный
ворчанием своей супруги. Швабрин сам поднес ему водки. Пугачев
выпил рюмку, и сказал ему, указав на меня: „Попотчуй и его
благородие“. Швабрин подошел ко мне с своим подносом; но я
вторично от него отворотился. Он казался сам не свой. При обыкновенной
своей сметливости он, конечно, догадался, что Пугачев был
им недоволен. Он трусил перед ним, а на меня поглядывал с
недоверчивостию. Пугачев осведомился о состоянии крепости, о слухах
про неприятельские войска и тому подобном, и вдруг спросил его
неожиданно: „Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя
под караулом? Покажи-ка мне ее“.

Швабрин побледнел как мертвый. — Государь, — сказал он
дрожащим голосом… — Государь, она не под караулом… она больна…
она в светлице лежит.

„Веди ж меня к ней“, — сказал самозванец, вставая с места.
Отговориться было невозможно. Швабрин повел Пугачева в светлицу
Марьи Ивановны. Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице. „Государь!“ — сказал он. —
„Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите
постороннему входить в спальню к жене моей“.

Я затрепетал. „Так ты женат!“ — сказал я Швабрину, готовяся
его растерзать.

„Тише!“ — прервал меня Пугачев. — „Это мое дело. А ты“
— продолжал он, обращаясь к Швабрину, — „не умничай и не ломайся:
жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше
благородие, ступай за мною“.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал
прерывающимся голосом: „Государь предупреждаю вас, что она в белой
горячке, и третий день как бредит без умолку“.

— „Отворяй! — сказал Пугачев.

Швабрин стал искать у себя в карманах, и сказал, что не взял
с собою ключа. Пугачев толкнул дверь ногою; замок отскочил;
дверь отворилась, и мы вошли.

Я взглянул, и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье
сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами.
Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтем хлеба. Увидя
меня, она вздрогнула и закричала. Что тогда со мною стало — не
помню.

Пугачев посмотрел на Швабрина, и сказал с горькой усмешкою:
„Хорош у тебя лазарет!“ — Потом, подошед к Марье Ивановне: —
„Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чем
ты перед ним провинилась?“

— Мой муж! — повторила она. — Он мне не муж. Я никогда не
буду его женою! Я лучше решилась умереть, и умру, если меня
не избавят.

Пугачев взглянул грозно на Швабрина: „И ты смел меня
обманывать!“ сказал он ему. „Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?“

Швабрин упал на колени… В эту минуту презрение заглушило
во мне все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на
дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачев смягчился.
„Милую тебя на сей раз“, — сказал он Швабрину; — „но знай, что
при первой вине тебе припомнится и эта“. Потом обратился он
к Марьи Ивановне, и сказал ей ласково: „Выходи, красная девица;
дарую тебе волю. Я государь“.
Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что
перед нею убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками
и упала без чувств. Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело
в комнату втерлась моя старинная знакомая Палаша и стала
ухаживать за своею барышнею. Пугачев вышел из светлицы, и мы трое
сошли в гостиную.

„Что, ваше благородие?“ сказал смеясь Пугачев. „Выручили
красную девицу! Как думаешь, не послать ли за попом, да не
заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым
отцом, Швабрин дружкою; закутим, запьем — и ворота запрем!“

Чего я опасался, то и случилось, Швабрин, услыша предложение
Пугачева, вышел из себя. „Государь!“ — закричал он в
исступлении. — „Я виноват, я вам солгал, но и Гринев вас обманывает.
Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана
Миронова, который казнен при взятии здешней крепости“.

Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. „Это что
еще?“ — спросил он меня с недоумением.

— Швабрин сказал тебе правду, — отвечал я с твердостию.

„Ты мне этого не сказал“ — заметил Пугачев, у коего лицо
омрачилось.

— Сам ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при
твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее
загрызли. Ничто ее бы не спасло!

„И то правда“ — сказал смеясь Пугачев. — „Мои пьяницы не
пощадили бы бедную девушку. Хорошо сделала кумушка-попадья,
что обманула их“.

— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. —
Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит,
что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня
сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и
християнской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти
меня с бедной сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы
ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем
бога молить о спасении грешной твоей души…

Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. „Ин быть
по-твоему!“ — сказал он. — „Казнить так казнить, жаловать так
жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези
ее, куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!“

Тут он оборотился к Швабрину и велел выдать мне пропуск
во все заставы и крепости, подвластные ему. Швабрин, совсем
уничтоженный, стоял как остолбенелый. Пугачев отправился
осматривать крепость. Швабрин его сопровождал; а я остался под
предлогом приготовлений к отъезду.

Я побежал в светлицу. Двери были заперты. Я постучался.
„Кто там?“ спросила Палаша. Я назвался. Милый голосок Марьи
Ивановны раздался из-за дверей. „Погодите, Петр Андреич. Я
переодеваюсь. Ступайте к Акулине Памфиловне; я сейчас туда же
буду“.

Я повиновался и пошел в дом отца Герасима. И он и попадья
выбежали ко мне навстречу. Савельич их уже предупредил.
„Здравствуйте, Петр Андреич“,— говорила попадья.— „Привел бог опять
увидеться. Как поживаете? А мы-то про вас каждый день поминали.
А Марья-то Ивановна всего натерпелась без вас, моя голубушка!..
Да скажите, мой отец, как это вы с Пугачевым-то поладили?
Как он это вас не укокошил? Добро, спасибо злодею и за
то“. — Полно, старуха, — прервал отец Герасим. — Не всё то ври,
что знаешь. Несть спасения во многом глаголании. Батюшка Петр
Андреич! войдите, милости просим. Давно, давно не видались.

Попадья стала угощать меня чем бог послал. А между тем
говорила без умолку. Она рассказала мне, каким образом Швабрин
принудил их выдать ему Марью Ивановну; как Марья Ивановна
плакала и не хотела с ними расстаться; как Марья Ивановна имела
с нею всегдашние сношения через Палашку (девку бойкую, которая
и урядника заставляет плясать по своей дудке); как она
присоветовала Марьи Ивановне написать ко мне письмо и прочее.
Я в свою очередь рассказал ей вкратце свою историю. Поп и попадья
крестились, услыша, что Пугачеву известен их обман. „С нами
сила крестная!“ — говорила Акулина Памфиловна. — „Промчи бог
тучу мимо. Ай-да Алексей Иваныч; нечего сказать: хорош гусь!“ —
В самую эту минуту дверь отворилась, и Марья Ивановна вошла
с улыбкою на бледном лице. Она оставила свое крестьянское платье
и одета была по-прежнему просто и мило.

Я хватил ее руку и долго не мог вымолвить ни одного слова.
Мы оба молчали от полноты сердца. Хозяева наши почувствовали,
что нам было не до них, и оставили нас. Мы остались одни. Всё
было забыто. Мы говорили и не могли наговориться. Марья
Ивановна рассказала мне всё, что с нею ни случилось с самого взятия
крепости; описала мне весь ужас ее положения, все испытания,
которым подвергал ее гнусный Швабрин. Мы вспомнили и прежнее
счастливое время… Оба мы плакали… Наконец я стал объяснять
ей мои предположения. Оставаться ей в крепости, подвластной
Пугачеву и управляемой Швабриным, было невозможно. Нельзя
было думать и об Оренбурге, претерпевающем все бедствия осады.
У ней не было на свете ни одного родного человека. Я предложил
ей ехать в деревню к моим родителям. Она сначала колебалась:
известное ей неблагорасположение отца моего ее пугало. Я ее
успокоил. Я знал, что отец почтет за счастие и вменит себе в
обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего за
отечество. — Милая Марья Ивановна! — сказал я наконец. — Я почитаю
тебя своею женою. Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно:
ничто на свете не может нас разлучить. — Марья Ивановна
выслушала меня просто, без притворной застенчивости, без
затейливых отговорок. Она чувствовала, что судьба ее соединена была
с моею. Но она повторила, что не иначе будет моею женою, как
с согласия моих родителей. Я ей и не противуречил. Мы
поцаловались горячо, искренно — и таким образом всё было между нами
решено.

Через час урядник принес мне пропуск, подписанный
каракулками Пугачева, и позвал меня к нему от его имени. Я нашел его
готового пуститься в дорогу. Не могу изъяснить то, что я чувствовал,
расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем
для всех, кроме одного меня. Зачем не сказать истины? В эту
минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал
вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал,
и спасти его голову, пока еще было время. Швабрин и народ,
толпящийся около нас, помешали мне высказать всё, чем исполнено
было мое сердце.

Мы расстались дружески. Пугачев, увидя в толпе Акулину
Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел
в кибитку, велел ехать в Берду, и когда лошади тронулись, то он е
ще раз высунулся из кибитки и закричал мне: „Прощай, ваше
благородие! Авось увидимся когда-нибудь“. — Мы точно с ним
увиделись, но в каких обстоятельствах!..

Пугачев уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которой
неслась его тройка. Народ разошелся. Швабрин скрылся. Я
воротился в дом священника. Всё было готово к нашему отъезду; я не
хотел более медлить. Добро наше всё было уложено в старую
комендантскую повозку. Ямщики мигом заложили лошадей. Марья
Ивановна пошла проститься с могилами своих родителей,
похороненных за церковью. Я хотел ее проводить, но она просила меня
оставить ее одну. Через несколько минут она воротилась, обливаясь
молча тихими слезами. Повозка была подана. Отец Герасим и жена
его вышли на крыльцо. Мы сели в кибитку втроем: Марья Ивановна
с Палашей и я. Савельич забрался на облучок. „Прощай,
Марья Ивановна, моя голубушка! прощайте, Петр Андреич, сокол
наш ясный!“ — говорила добрая попадья. — „Счастливый путь, и дай
бог вам обоим счастия!“ Мы поехали. У окошка комендантского
дома я увидел стоящего Швабрина. Лицо его изображало мрачную
злобу. Я не хотел торжествовать над уничтоженным врагом, и обратил
глаза в другую сторону. Наконец мы выехали из крепостных в
орот и навек оставили Белогорскую крепость.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15