Капитанская дочка

ГЛАВА XIII.

АРЕСТ.

Не гневайтесь, сударь: по долгу моему
Я должен сей же час отправить вас в тюрьму.
— Извольте, я готов; но я в такой надежде,
Что дело объяснить дозволите мне прежде.

Княжнин.

 

Соединенный так нечаянно с милой девушкою, о которой еще
утром я так мучительно беспокоился, я не верил самому себе и
воображал, что всё со мною случившееся было пустое сновидение.
Марья Ивановна глядела с задумчивостию то на меня, то на дорогу,
и, казалось, не успела еще опомниться и придти в себя. Мы молчали.
Сердца наши слишком были утомлены. Неприметным образом
часа через два очутились мы в ближней крепости, также подвластной
Пугачеву. Здесь мы переменили лошадей. По скорости, с каковой
их запрягали, по торопливой услужливости брадатого казака,
поставленного Пугачевым в коменданты, я увидел, что, благодаря
болтливости ямщика, нас привезшего, меня принимали как
придворного временщика.

Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились
к городку, где, по словам бородатого коменданта, находился сильный
отряд, идущий на соединение к самозванцу. Мы были остановлены
караульными. На вопрос: кто едет? ямщик отвечал громогласно:
„Государев кум со своею хозяюшкою“. Вдруг толпа гусаров
окружила нас с ужасною бранью. „Выходи, бесов кум!“ — сказал
мне усастый вахмистр. — „Вот ужо тебе будет баня, и с твоею
хозяюшкою!“

Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их
начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел
меня к маиору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про
себя: „Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи
владыко! чем это всё кончится?“ Кибитка шагом поехала за нами.

Через пять минут мы пришли к домику, ярко освещенному. Вахмистр
оставил меня при карауле и пошел обо мне доложить. Он
тотчас же воротился, объявив мне, что его высокоблагородию некогда
меня принять, а что он велел отвести меня в острог, а хозяюшку
к себе привести.

— Что это значит? — закричал я в бешенстве.— Да разве он
с ума сошел?

„Не могу знать, ваше благородие“, — отвечал вахмистр. —
„Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвести
в острог, а ее благородие приказано привести к его
высокоблагородию, ваше благородие!“

Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать,
и я прямо вбежал в комнату, где человек шесть гусарских
офицеров играли в банк. Маиор метал. Каково было мое изумление,
когда, взглянув на него, узнал я Ивана Ивановича Зурина,
некогда обыгравшего меня в Симбирском трактире!

— Возможно ли? — вскричал я. — Иван Иваныч! ты ли?

„Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами? Откуда ты?
Здорово, брат. Не хочешь ли поставить карточку?“

— Благодарен. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру.

„Какую тебе квартиру? Оставайся у меня“.

— Не могу: я не один.

„Ну, подавай сюда и товарища“.

— Я не с товарищем; я… с дамою.

„С дамою! Где же ты ее подцепил? Эге, брат!“ (При сих словах
Зурин засвистел так выразительно, что все захохотали, а я
совершенно смутился.)

„Ну“ — продолжал Зурин: — „так и быть. Будет тебе квартира.
А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малой! Да
что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится?
Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не
обидит, да хорошенько ее в шею“.

— Что ты это? — сказал я Зурину. — Какая кумушка Пугачева?
Это дочь покойного капитана Миронова. Я вывез ее из плена
и теперь провожаю до деревни батюшкиной, где и оставлю ее.

„Как! Так это о тебе мне сейчас докладывали? Помилуй! что ж
это значит?“

— После всё расскажу. А теперь, ради бога, успокой бедную
девушку, которую гусары твои перепугали.

Зурин тотчас распорядился. Он сам вышел на улицу извиняться
перед Марьей Ивановной в невольном недоразумении, и приказал
вахмистру отвести ей лучшую квартиру в городе. Я остался
ночевать у него.

Мы отужинали, и когда остались вдвоем, я рассказал ему свои
похождения. Зурин слушал меня с большим вниманием. Когда
я кончил, он покачал головою и сказал: „Все это, брат, хорошо;
одно не хорошо; зачем тебя черт несет жениться? Я, честный
офицер, не захочу тебя обманывать: поверь же ты мне, что женитьба
блажь. Ну, куда тебе возиться с женою да няньчиться с ребятишками?
Эй, плюнь. Послушайся меня: развяжись ты с капитанскою
дочкой. Дорога в Симбирск мною очищена и безопасна. Отправь
ее завтра ж одну к родителям твоим; а сам оставайся у меня
в отряде. В Оренбург возвращаться тебе не за чем. Попадешься
опять в руки бунтовщикам, так вряд ли от них еще раз отделаешься.
Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и всё будет ладно“.

Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал,
что долг чести требовал моего присутствия в войске императрицы.
Я решился последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну
в деревню и остаться в его отряде.

Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой
же день готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной.
Он было заупрямился. „Что ты, сударь? Как же я тебя-то покину?
Кто за тобою будет ходить? Что скажут родители твои?“

Зная упрямство дядьки моего, я вознамерился убедить его лаской
и искренностию. — Друг ты мой, Архип Савельич! — сказал я ему. —
Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждаться
не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу
без тебя. Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо
решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней.

Тут Савельич сплеснул руками с видом изумления неописанного.
„Жениться!“ — повторил он. — „Дитя хочет жениться! А что скажет
батюшка, а матушка-то что подумает?“

— Согласятся, верно согласятся, — отвечал я, — когда узнают
Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе
верят: ты будешь за нас ходатаем, не так ли?

Старик был тронут. „Ох, батюшка ты мой Петр Андреич!“ —
отвечал он. — „Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья
Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию.
Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду
доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и
приданого“.
Я благодарил Савельича и лег спать в одной комнате с Зуриным.
Разгоряченный и взволнованный, я разболтался. Зурин сначала
со мною разговаривал охотно; но мало-по-малу слова его стали
реже и бессвязнее; наконец, вместо ответа на какой-то запрос,
он захрапел и присвистнул. Я замолчал и вскоре последовал его
примеру.

На другой день утром пришел я к Марье Ивановне. Я сообщил
ей свои предположения. Она признала их благоразумие и тотчас
со мною согласилась. Отряд Зурина должен был выступить из
города в тот же день. Нечего было медлить. Я тут же расстался
с Марьей Ивановной, поручив ее Савельичу и дав ей письмо к моим
родителям. Марья Ивановна заплакала. „Прощайте, Петр Андреич!“ —
сказала она тихим голосом. — „Придется ли нам увидаться или нет,
бог один это знает; но век не забуду вас; до могилы ты один
останешься в моем сердце“. Я ничего не мог отвечать. Люди нас,
окружали. Я не хотел при них предаваться чувствам, которые меня
волновали. Наконец она уехала. Я возвратился к Зурину, грустен
и молчалив. Он хотел меня развеселить; я думал себя рассеять:
мы провели день шумно и буйно, и вечером выступили в
поход.

Это было в конце февраля. Зима, затруднявшая военные
распоряжения, проходила, и наши генералы готовились к дружному
содействию. Пугачев всё еще стоял под Оренбургом. Между тем
около его отряды соединялись и со всех сторон приближались
к злодейскому гнезду. Бунтующие деревни, при виде наших войск,
приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас,
и всё предвещало скорое и благополучное окончание.

Вскоре князь Голицын, под крепостию Татищевой, разбил
Пугачева, рассеял его толпы, освободил Оренбург, и, казалось, нанес
бунту последний и решительный удар. Зурин был в то время отряжен
противу шайки мятежных башкирцев, которые рассеялись прежде
нежели мы их увидали. Весна осадила нас в татарской деревушке.
Речки разлились, и дороги стали непроходимы. Мы утешались
в нашем бездействии мыслию о скором прекращении скучной
и мелочной войны с разбойниками и дикарями.

Но Пугачев не был пойман. Он явился на Сибирских заводах,
собрал там новые шайки и опять начал злодействовать. Слух о его
успехах снова распространился. Мы узнали о разорении Сибирских
крепостей. Вскоре весть о взятии Казани и о походе самозванца
на Москву встревожила начальников войск, беспечно дремавших
в надежде на бессилие презренного бунтовщика. Зурин получил
повеление переправиться через Волгу.

Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу
коротко, что бедствие доходило до крайности. Мы проходили через
селения разоренные бунтовщиками и поневоле отбирали у бедных
жителей то, что успели они спасти. Правление было повсюду
прекращено: помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников
злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно
наказывали и миловали; состояние всего обширного края, где
свирепствовал пожар, было ужасно… Не приведи бог видеть
русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

Пугачев бежал, преследуемый Иваном Ивановичем Михельсоном.
Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. Наконец
Зурин получил известие о поимке самозванца, а вместе с тем
и повеление остановиться. Война была кончена. Наконец мне можно
было ехать к моим родителям! Мысль их обнять, увидеть Марью
Ивановну, от которой не имел я никакого известия, одушевляла
меня восторгом. Я прыгал как ребенок. Зурин смеялся и говорил,
пожимая плечами: „Нет, тебе не сдобровать! Женишься — ни за
что пропадешь!“

Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль
о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни,
его ожидающей, тревожила меня поневоле: Емеля, Емеля! — думал
я с досадою; — зачем не наткнулся ты на штык, или не подвернулся
под картечь? Лучше ничего не мог бы ты придумать. Что
прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во мне с мыслию
о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни,
и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.

Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней должен я был
опять очутиться посреди моего семейства, увидеть опять мою
Марью Ивановну… Вдруг неожиданная гроза меня поразила.

В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда
готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошел ко мне в избу,
держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то
кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал
моего деньщика, и объявил, что имеет до меня дело. — Что такое? —
спросил я с беспокойством. — „Маленькая неприятность“, — отвечал
он, подавая мне бумагу. — „Прочитай, что? сейчас я получил“, Я
стал ее читать: это был секретный приказ ко всем отдельным
начальникам арестовать меня, где бы ни попался, и немедленно
отправить под караулом в Казань в Следственную Комиссию,
учрежденную по делу Пугачева.

Бумага чуть не выпала из моих рук. „Делать нечего!“ — сказал
Зурин. — „Долг мой повиноваться приказу. Вероятно, слух о твоих
дружеских путешествиях с Пугачевым как-нибудь да дошел до
правительства. Надеюсь, что дело не будет иметь никаких
последствий и что ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и
отправляйся“. Совесть моя была чиста; я суда не боялся; но мысль
отсрочить минуту сладкого свидания, может быть, на несколько
еще месяцев — устрашала меня. Тележка была готова. Зурин
дружески со мною простился. Меня посадили в тележку. Со мною
сели два гусара с саблями наголо?, и я поехал по большой дороге.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15