Капитанская дочка

ГЛАВА II.

ВОЖАТЫЙ

Сторона ль моя, сторонушка,
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез:
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая,
И хмелинушка кабацкая.

Старинная песня

 

Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш
мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться
в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и
чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Всё это меня мучило.
Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал,
изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться,
и не знал с чего начать. Наконец я сказал ему: „Ну, ну, Савельич!
полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера
напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее
и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся“.

— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом.
— Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как
мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех
попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то:
зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь
я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет
и играет.

Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без
его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-по-малу
успокоился, хотя всё еще изредка ворчал про себя, качая головою:
„Сто рублей! легко ли дело!“

Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня
простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Всё
покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой
дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями.
Вдруг ямщик стал посматривать в сторону, и наконец, сняв шапку,
оборотился ко мне и сказал: „Барин, не прикажешь ли воротиться?“

— Это зачем?

„Время ненадежно: ветер слегка подымается; — вишь, как он
сметает порошу“.

— Что ж за беда!

„А видишь там что?“ (Ямщик указал кнутом на восток.)

— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

„А вон — вон: это облачко“.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое
принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне,
что облачко предвещало буран.

Я слыхал о тамошних мятелях, и знал, что целые обозы бывали
ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал
воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся
добраться заблаговременно до следующей станции, и велел ехать
скорее.

Ямщик поскакал; но всё поглядывал на восток. Лошади бежали
дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко
обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла, и
постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил
хлопьями. Ветер завыл; сделалась мятель. В одно мгновение темное
небо смешалось со снежным морем. Всё исчезло. „Ну барин“, —
закричал ямщик — „беда: буран!“…

Я выглянул из кибитки: всё было мрак и вихорь. Ветер выл
с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным;
снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро
стали.

— „Что же ты не едешь?“ — спросил я ямщика с нетерпением. —
„Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка; невесть и так куда
заехали: дороги нет, и мгла кругом. — Я стал было его бранить.
Савельич за него заступился: „И охота было не слушаться“ —
говорил он сердито — „воротился бы на постоялый двор, накушался
бы чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы
далее. И куда спешим? Добро бы на свадьбу!“ — Савельич был
прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки
подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая.
Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич
ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак
жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного
кружения мятели… Вдруг увидел я что-то черное. „Эй, ямщик!“ —
закричал я — „смотри: что там такое чернеется?“ Ямщик стал
всматриваться.— А бог знает, барин,— сказал он, садясь на свое место:—
воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно
быть, или волк или человек.

Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал
подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись
с человеком. „Гей, добрый человек!“ — закричал ему ямщик. —
„Скажи, не знаешь ли где дорога?“

— Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — отвечал
дорожный, — да что толку?

— Послушай, мужичок, — сказал я ему — знаешь ли ты эту
сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?

— „Сторона мне знакомая“ — отвечал дорожный — „слава богу,
исхожена изъезжена вдоль и поперег. Да вишь какая погода: как
раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться, да переждать,
авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по
звездам“.

Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя
божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел
проворно на облучок и сказал ямщику: „Ну, слава богу, жило
недалеко; сворачивай в право да поезжай“. — А почему ехать мне
в право? — спросил ямщик с неудовольствием. — Где ты видишь
дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. —
Ямщик казался мне прав. „В самом деле“ — сказал я: — „почему
думаешь ты, что жило не далече?“ — А потому, что ветер оттоле
потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать,
деревня близко. — Сметливость его и тонкость чутья меня изумили.
Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу.
Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь
в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону.
Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич
охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил цыновку,
закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою
тихой езды.

Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть, и
в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю
с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня:
ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться
суеверию, не смотря на всевозможное презрение к предрассудкам.

Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность,
уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях
первосония. Мне казалось, буран еще свирепствовал, и мы еще
блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я вороты, и въехал
на барской двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было
опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное
возвращение под кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным
ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки, и вижу:
матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения.
„Тише“, — говорит она мне — „отец болен при смерти и желает
с тобою проститься“. — Пораженный страхом, я иду за нею в спальню.
Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными
лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает
полог и говорит: „Андрей Петрович, Петруша приехал; он
воротился, узнав о твоей болезни; благослови его“. Я стал на
колени, и устремил глаза мои на больного. Что ж?… Вместо отца
моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на
меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря
ей: — Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить
благословения у мужика? — „Всё равно, Петруша“, — отвечала
мне матушка — „это твой посаженый отец; поцалуй у него
ручку, и пусть он тебя благословит…“ Я не соглашался. Тогда
мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины, и стал
махать во все стороны. Я хотел бежать… и не мог; комната
наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в
кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря:
„Не бойсь, подойди под мое благословение…“ Ужас и
недоумение овладели мною… И в эту минуту я проснулся; лошади
стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: „Выходи сударь:
приехали“.

— Куда приехали? — спросил я, протирая глаза.

„На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на
забор. Выходи, сударь, скорее, да обогрейся“.

Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею
силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил
нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу,
тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела
винтовка и высокая казацкая шапка.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти,
еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал
огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне
нужен. Хозяин пошел хлопотать.

— Где же вожатый? спросил я у Савельича.

„Здесь, ваше благородие“, — отвечал мне голос сверху. Я
взглянул на полати, и увидел черную бороду и два сверкающие глаза. —
Что, брат, прозяб? — „Как не прозябнуть в одном худеньком армяке!
Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у цаловальника:
мороз показался не велик“. В эту минуту хозяин вошел с кипящим
самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез
с полатей. Наружность его показалась мне замечательна: он был
лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной
бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали.
Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское.
Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк
и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и
поморщился. „Ваше благородие, сделайте мне такую милость, —
прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье“. Я
с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и
стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо: „Эхе“ — сказал
он — „опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?“ — Вожатый
мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: „В огород летал,
конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо. Ну, а что
ваши?“

— Да что наши! — отвечал хозяин, продолжая иносказательный
разговор. — Стали было к вечерни звонить, да попадья не велит:
поп в гостях, черти на погосте. — „Молчи дядя“, — возразил мой
бродяга — „будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет
и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину:
лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!“ — При сих
словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом
поклонился мне, и воротился на полати.

Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора,
но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то
время только что усмиренного после бунта 1772 года. Савельич
слушал с видом большого неудовольствия. Он посматривал с
подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, по
тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого
селения, и очень походил на разбойническую пристань. Но делать
было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство
Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился
ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь;
хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул, как
убитый.

Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря
утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на
необозримой степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с
хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич
с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению,
и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я
позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь, и велел
Савельичу дать ему полтину на водку. Савельич нахмурился.
„Полтину на водку!“ — сказал он, — „за что это? За то, что ты же
изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас
лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро
придется голодать“. Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему
обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было
досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего
меня, если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного
положения. Хорошо — сказал я хладнокровно; — если не хочешь
дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет
слишком легко. Дай ему мой зайчий тулуп.

„Помилуй, батюшка Петр Андреич!“ — сказал Савельич. — „Зачем
ему твой зайчий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке“.

— Это, старинушка, уж не твоя печаль, — сказал мой бродяга, —
пропью ли я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего
плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и
слушаться.

„Бога ты не боишься, разбойник!“ — отвечал ему Савельич
сердитым голосом. — „Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и
рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик?
Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища“.

— Прошу не умничать, — сказал я своему дядьке; — сейчас неси
сюда тулуп.

„Господи владыко!“ — простонал мой Савельич.— „Зайчий тулуп
почти новешенький! и добро бы кому, а то пьянице
оголелому!“

Однако зайчий тулуп явился. Мужичок тут же стал его
примеривать. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырости, был
немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился, и надел
его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки
затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он
проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: „Спасибо,
ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век
не забуду ваших милостей“. — Он пошел в свою сторону, а я
отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро
позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о зайчьем тулупе.

Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел
мужчину росту высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные
волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал
воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался
немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени
его он взглянул на меня быстро: „Поже мой!“ — сказал он. — „Тавно
ли, кажется, Андрей Петрович был еше твоих лет, а теперь вот
уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!“ — Он распечатал
письмо и стал читать его вполголоса, делая свои замечания.
„Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше
превосходительство“… Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно!
Конечно: дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому
камрад?.. „ваше превосходительство не забыло“… гм… „и… когда…
покойным фельдмаршалом Мин… походе… также и… Каролинку“…
Эхе, брудер! так он еше помнит стары наши проказ? „Теперь
о деле… К вам моего повесу“… гм… „держать в ежевых
рукавицах“… Что такое ешевы рукавиц? Это должно быть русска
поговорк… Что такое „дершать в ешевых рукавицах?“ повторил он,
обращаясь ко мне.

— Это значит, — отвечал я ему с видом как можно более
невинным,— обходиться ласково, не слишком строго, давать побольше
воли, держать в ежевых рукавицах.

„Гм, понимаю… „и не давать ему воли“… нет, видно ешевы
рукавицы значит не то… „При сем… его паспорт“… Где ж он?
А, вот… „отписать в Семеновский“… Хорошо, хорошо: всё будет
сделано… „Позволишь без чинов обнять себя и… старым
товарищем и другом“ — а! наконец догадался… и прочая и прочая…
Ну, батюшка, — сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону
мой паспорт — всё будет сделано: ты будешь офицером переведен
в ***полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай
в Белогорскую крепость, где ты будешь в команде капитана
Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на службе настоящей,
научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего;
рассеяние вредно молодому человеку. А сегодня милости просим:
отобедать у меня“.

Час от часу не легче! подумал я про себя; к чему послужило
мне то, что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом!
Куда это меня завело? В *** полк и в глухую крепость на
границу Киргиз-кайсацких степей!.. Я отобедал у Андрея Карловича,
втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия
царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда
лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною
поспешного удаления моего в гарнизон. На другой день я простился
с генералом и отправился к месту моего назначения.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15