Капитанская дочка

ГЛАВА IV.

ПОЕДИНОК.

— Ин изволь, и стань же в позитуру.
Посмотришь, проколю как я твою фигуру!

Княжнин.

 

Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорской крепости
сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною.
В доме коменданта был я принят как родной. Муж и жена
были люди самые почтенные. Иван Кузмич, вышедший в офицеры
из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но
самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось
с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы
смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно,
как и своим домком. Марья Ивановна скоро перестала со мною
дичиться. Мы познакомились. Я в ней нашел благоразумную,
и чувствительную девушку. Незаметным образом я привязался к
доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому
гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был
в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело
и тени правдоподобия: но Швабрин о том не беспокоился.

Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала. В
богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов.
Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но
еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая,
которая левая, хотя многие из них, дабы в том не ошибиться,
перед каждым оборотом клали на себя знамение креста. У
Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне
пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся
в переводах, а иногда и в сочинении стихов. Обедал почти всегда
у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня, и куда
вечерком иногда являлся отец Герасим с женою Акулиной
Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке. С А. И.
Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа
его становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его
насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие
замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не
было, но я другого и не желал.

Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались.
Спокойствие царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван
незапным междуусобием.

Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои,
для тогдашнего времени, были изрядны, и Александр Петрович
Сумароков, несколько лет после, очень их похвалял. Однажды
удалось мне написать песенку, которой был я доволен. Известно,
что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут
благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее
к Швабрину, который один во всей крепости мог оценить
произведения стихотворца. После маленького предисловия, вынул я из
кармана свою тетрадку, и прочел ему следующие стишки:

Мысль любовну истребляя,
Тщусь прекрасную забыть,
И ах, Машу избегая,
Мышлю вольность получить!

Но глаза, что мя пленили,
Всеминутно предо мной;
Они дух во мне смутили,
Сокрушили мой покой.

Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Маша, надо мной;
Зря меня в сей лютой части,
И что я пленен тобой.

— Как ты это находишь? — спросил я Швабрина, ожидая
похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но к великой моей
досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно
объявил, что песня моя нехороша.

— Почему так? — спросил я его, скрывая свою досаду.

„Потому“ — отвечал он, — „что такие стихи достойны учителя
моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают
мне его любовные куплетцы“
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердо разбирать
каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким
образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и с
казал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин
посмеялся и над этой угрозою. — „Посмотрим“ — сказал он —
„сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану
Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед
которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти?
Уж не Марья ль Ивановна?

— Не твое дело, — отвечал я нахмурясь, — кто бы ни была эта
Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.

„Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!“ —
продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня; — „но
послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую
действовать не песенками“.

— Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

„С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова
ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари
ей пару серег“.

Кровь моя закипела. — А почему ты об ней такого мнения? —
спросил я, с трудом удерживая свое негодование.

„А потому“, — отвечал он с адской усмешкою, — „что знаю по
опыту ее нрав и обычай“.

— Ты лжешь, мерзавец! — вскричал я в бешенстве, — ты лжешь
самым бесстыдным образом.

Швабрин переменился в лице. „Это тебе так не пройдет“ —
сказал он, стиснув мне руку. — „Вы мне дадите сатисфакцию“.

— Изволь; когда хочешь! — отвечал я, обрадовавшись. В эту
минуту я готов был растерзать его.

Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу, и застал его с иголкою
в руках: по препоручению комендантши, он нанизывал грибы
для сушенья на зиму. „А, Петр Андреич!“ — сказал он увидя
меня; — „добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому
делу, смею спросить?“ Я в коротких словах объяснил ему, что
я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу
быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со
вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. „Вы изволите
говорить“ — сказал он мне, — „что хотите Алексея Иваныча
заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею
спросить“.

— Точно так.

„Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем
Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не
виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло,
а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж
помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею
спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем
Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас
просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею
спросить?“

Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня.
Я остался при своем намерении. „Как вам угодно“ — сказал Иван
Игнатьич: — „делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть
свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина,
смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку:
всего насмотрелся“.

Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван
Игнатьич никак не мог меня понять. „Воля ваша“ — сказал он. —
„Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану
Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции
умышляется злодействие противное казенному интересу: не
благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие
меры…“

Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не
сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я
решился от него отступиться.

Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта. Я
старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого
подозрения и избегнуть докучных вопросов; но признаюсь, я не
имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые
находились в моем положении. В этот вечер я расположен
был к нежности и к умилению. Марья Ивановна нравилась мне
более обыкновенного. Мысль, что, может быть, вижу ее в последний
раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное. Швабрин
явился тут же. Я отвел его в сторону и уведомил его о своем
разговоре с Иваном Игнатьичем. „Зачем нам секунданты“ — сказал
он мне сухо: — „без них обойдемся“. Мы условились драться за
скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на
другой день в седьмом часу утра. Мы разговаривали, повидимому,
так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался.
„Давно бы так“ — сказал он мне с довольным видом; — „худой мир
лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров“.

„Что, что, Иван Игнатьич?“ — сказала комендантша, которая
в углу гадала в карты: — „я не вслушалась“.

Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня
свое обещание, смутился и не знал, что отвечать. Швабрин подоспел
к нему на помощь.

„Иван Игнатьич“ — сказал он — „одобряет нашу мировую“.

— А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? „

„Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем“.

— За что так?

„За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна“.

— Нашли за что ссориться! за песенку!… да как же это
случилось?

„Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня
запел ее при мне, а я затянул мою, любимую:

Капитанская дочь,
Не ходи гулять в полночь.

Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом
рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело
кончилось“.

Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме
меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере, никто не
обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к
стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и
горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить
стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не
доводящее.

Присутствие Швабрина было мне несносно. Я скоро простился
с комендантом и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою
шпагу, попробовал ее конец, и лег спать, приказав Савельичу
разбудить меня в седьмом часу.

На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами,
ожидая моего противника. Вскоре и он явился. „Нас могут
застать“ — сказал он мне; — „надобно поспешить“. Мы сняли
мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту
из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять
инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с
досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед
за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с
удивительной важностию.

Мы вошли в комендантской дом. Иван Игнатьич отворил двери,
провозгласив торжественно „привел!“ Нас встретила Василиса
Егоровна. „Ах, мои батюшки! На что это похоже? как? что? в нашей
крепости заводить смертоубийство! Иван Кузмич, сейчас их под
арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши
шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпаги в чулан.
Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно?
Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан,
он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?“

Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и
приговаривал: „А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит.
Поединки формально запрещены в воинском артикуле“. Между тем
Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан. Я не мог
не засмеяться. Швабрин сохранил свою важность. „При всем моем
уважении к вам“ — сказал он ей хладнокровно — „не могу не
заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему
суду. Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело“. — Ах! мой
батюшка! — возразила комендантша; — да разве муж и жена не един
дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь? Сейчас рассади
их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то
прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб
молили у бога прощения, да каялись перед людьми.

Иван Кузмич не знал, на что решиться. Марья Ивановна была
чрезвычайно бледна. Мало-по-малу буря утихла; комендантша
успокоилась, и заставила нас друг друга поцаловать. Палашка
принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта повидимому
примиренные. Иван Игнатьич нас сопровождал. — Как вам не стыдно
было — сказал я ему сердито — доносить на нас коменданту после
того, как дали мне слово того не делать? — „Как бог свят, я Ивану
Кузмичу того не говорил“ — отвечал он; — „Василиса Егоровна
выведала всё от меня. Она всем и распорядилась без ведома
коменданта. Впрочем, слава богу, что всё так кончилось“. С этим
словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. —
Наше дело этим кончиться не может — сказал я ему. „Конечно“,
— отвечал Швабрин; — „вы своею кровью будете отвечать мне за
вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать.
Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания!“ —
И мы расстались, как ни в чем не бывали.
Возвратясь к коменданту, я по обыкновению своему подсел
к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса
Егоровна занята была хозяйством. Мы разговаривали вполголоса. Марья
Ивановна с нежностию выговаривала мне за беспокойство,
причиненное всем моею ссорою с Швабриным. „Я так и обмерла“ —
сказала она, — „когда сказали нам, что вы намерены биться на
шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через
неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать
не только жизнию, но и совестию и благополучием тех, которые…
Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно виноват Алексей
Иваныч“.

— А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? „

„Да так… он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча.
Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб
и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх“.

— А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему
или нет?

Марья Ивановна заикнулась и покраснела. „Мне кажется“ —
сказала она, — „я думаю, что нравлюсь“.

— Почему же вам так кажется?

„Потому что он за меня сватался“.

— Сватался! Он за вас сватался? Когда же?

„В прошлом году. Месяца два до вашего приезда“.

— И вы не пошли?

„Как изволите видеть. Алексей Иваныч конечно человек умный,
и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что
надобно будет под венцом при всех с ним поцаловаться… Ни за
что! ни за какие благополучия!“

Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне
многое. Я понял упорное злоречие, которым Швабрин ее
преследовал. Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и
старался отвлечь нас друг от друга. Слова, подавшие повод к нашей
ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой
и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету.
Желание наказать дерзкого злоязычника сделалось во мне еще
сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.

Я дожидался не долго. На другой день, когда сидел я за элегией
и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под
моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел.
„Зачем откладывать?“ — сказал мне Швабрин: — „за нами не смотрят.
Сойдем к реке. Там никто нам не помешает“. Мы отправились,
молча. Спустясь по крутой тропинки, мы остановились у самой
реки и обнажили шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее
и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал
мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался.
Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного противника.
Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец,
приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него
наступать и загнал его почти в самую реку. Вдруг услышал я свое
имя, громко произнесенное. Я оглянулся, и увидел Савельича,
сбегающего ко мне по нагорной тропинке……. В это самое время
меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал
и лишился чувств.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15