Капитанская дочка

ГЛАВА VII.

ПРИСТУП.

Голова моя, головушка,
Голова послуживая!
Послужила моя головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушка
Ни корысти себе, ни радости,
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого;
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую,
Еще петельку шелковую.

Народная песня

 

В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться
на заре к крепостным воротам, откуда Марья Ивановна
должна была выехать, и там проститься с нею в последний раз.
Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей было
мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще
недавно был я погружен. С грустию разлуки сливались во мне
и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание
опасностей, и чувства благородного честолюбия. Ночь прошла
незаметно. Я хотел уже выдти из дому, как дверь моя отворилась
и ко мне явился капрал с донесением, что наши казаки
ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Юлая, и
что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что
Марья Ивановна не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно
дал капралу несколько наставлений, и тотчас бросился к
коменданту.

Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня.
Я остановился. „Куда вы?“ — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. —
„Иван Кузмич на валу, и послал меня за вами. Пугач пришел“.
— Уехала ли Марья Ивановна? — спросил я с сердечным трепетом.—
„Не успела“ — отвечал Иван Игнатьич: — „дорога в Оренбург
отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!“

Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и
укрепленное частоколом. Там уже толпились все жители крепости.
Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда перетащили накануне. Комендант
расхаживал перед своим малочисленным строем. Близость опасности
одушевляла старого воина бодростию необыкновенной. По степи,
не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать
верхами. Они, казалося, казаки, но между ими находились и
башкирцы, которых легко можно было распознать по их рысьим
шапкам и по колчанам. Комендант обошел свое войско, говоря
солдатам: „Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню,
и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные!“
Солдаты громко изъявили усердие. Швабрин стоял подле меня и
пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя
движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою
толковать. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на
их толпу, и сам приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело
над ними, не сделав никакого вреда. Наездники, рассеясь, тотчас
ускакали из виду, и степь опустела.

Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая
отстать от нее. — „Ну, что?“ — сказала комендантша. — „Каково
идет баталья? Где же неприятель?“ — Неприятель недалече, —
отвечал Иван Кузмич. — Бог даст, всё будет ладно. Что, Маша, страшно
тебе? — „Нет, папенька“, — отвечала Марья Ивановна; — „дома одной
страшнее“. Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась.
Я невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне
получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце
мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я жаждал доказать,
что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать
решительной минуты.

В это время из-за высоты, находившейся в полверсте от
крепости, показались новые конные толпы, и вскоре степь усеялась
множеством людей, вооруженных копьями и сайдаками. Между ими
на белом коне ехал человек в красном кафтане, с обнаженной
саблею в руке: это был сам Пугачев. Он остановился; его окружили
и, как видно, по его повелению, четыре человека отделились
и во весь опор подскакали под самую крепость. Мы в них узнали
своих изменников. Один из них держал под шапкою лист бумаги;
у другого на копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув,
перекинул он к нам чрез частокол. Голова бедного калмыка
упала к ногам коменданта. Изменники кричали: „Не стреляйте;
выходите вон к государю. Государь здесь!“

„Вот я вас!“ — закричал Иван Кузмич. — „Ребята! стреляй!“
Солдаты наши дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и
свалился с лошади; другие поскакали назад. Я взглянул на Марью
Ивановну. Пораженная видом окровавленной головы Юлая,
оглушенная залпом, она казалась без памяти. Комендант подозвал
капрала и велел ему взять лист из рук убитого казака. Капрал
вышел в поле и возвратился, ведя под устцы лошадь убитого. Он
вручил коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его про себя и
разорвал потом в клочки. Между тем мятежники видимо
приготовлялись к действию. Вскоре пули начали свистать около наших
ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол.
„Василиса Егоровна!“ — сказал комендант. — „Здесь не бабье
дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива, ни мертва“.

Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на
степь, на которой заметно было большое движение; потом
оборотилась к мужу и сказала ему: „Иван Кузмич, в животе и смерти
бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу“.

Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала
на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант
перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцаловав, сказал ей
изменившимся голосом: „Ну, Маша, будь счастлива. Молись богу: он
тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам
любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной.
Ну, прощай. Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей“.
(Маша кинулась ему на шею, и зарыдала.) — Поцалуемся ж и мы, —
сказала заплакав комендантша. — „Прощай, мой Иван Кузмич.
Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила! — „Прощай, прощай,
матушка!“ — сказал комендант, обняв свою старуху. — „Ну, довольно!
Ступайте, ступайте домой; да коли успеешь, надень на Машу
сарафан“. Комендантша с дочерью удалились. Я глядел во след
Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут
Иван Кузмич оборотился к нам, и все внимание его устремилось
на неприятеля. Мятежники съезжались около своего предводителя,
и вдруг начали слезать с лошадей. „Теперь стойте крепко“ —
сказал комендант; — „будет приступ…“ В эту минуту раздался
страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка
наша заряжена была картечью. Комендант подпустил их на самое
близкое расстояние, и вдруг выпалил опять. Картечь хватила
в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и
попятились. Предводитель их остался один впереди… Он махал
саблею и, казалось, с жаром их уговаривал… Крик и визг,
умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. „Ну, ребята“, —
сказал комендант; — „теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята!
вперед, на вылазку, за мною!“
Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным
валом; но обробелый гарнизон не тронулся. „Что ж вы, детушки,
стоите?“ — закричал Иван Кузмич. — „Умирать, так умирать: дело
служивое!“ В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались
в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли
было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость.
Комендант, раненый в голову, стоял в кучке злодеев, которые
требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь:
несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками,
приговаривая: „Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!“ Нас
потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью.
Раздавался колокольный звон. Вдруг закричали в толпе, что государь
на площади ожидает пленных и принимает присягу. Народ
повалил на площадь; нас погнали туда же.

Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На
нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая
соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его
сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие
старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял
у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за
предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу. Когда
мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили
Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина.
„Который комендант?“ — спросил самозванец. Наш урядник выступил
из толпы и указал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул
на старика и сказал ему: „Как ты смел противиться мне, своему
государю?“ Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы
и отвечал твердым голосом: „Ты мне не государь, ты вор и
самозванец, слышь ты!“ Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым
платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили
к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный
башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал
в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича
вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича.
„Присягай“ — сказал ему Пугачев — „государю Петру Феодоровичу!“
— Ты нам не государь, — отвечал Иван Игнатьич, повторяя
слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец! — Пугачев
махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего
старого начальника.

Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь
повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к
неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин
Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он
подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. „Вешать
его!“ — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули
на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу
искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о
спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу.
„Не бось, не бось“, — повторяли мне губители, может быть, и
вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: „Постойте,
окаянные! погодите!..“ Палачи остановились. Гляжу: Савельич
лежит в ногах у Пугачева. „Отец родной!“ — говорил бедный
дядька. — „Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за
него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради, вели повесить
хоть меня старика!“ Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали
и оставили. „Батюшка наш тебя милует“ — говорили мне.
В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению,
не скажу однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования
мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и
поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую
свою руку. „Цалуй руку, цалуй руку!“ — говорили около меня. Но
я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению.
„Батюшка Петр Андреич!“ — шептал Савельич, стоя за мною и
толкая меня. — „Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцалуй
у злод… (тьфу!) поцалуй у него ручку“. Я не шевелился. Пугачев
опустил руку, сказав с усмешкою: „Его благородие знать одурел
от радости. Подымите его!“ — Меня подняли и оставили на свободе.
Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.

Жители начали присягать. Они подходили один за другим,
цалуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты
стояли тут же. Ротный портной, вооруженный тупыми своими
ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь, подходили к руке
Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою
шайку. Всё это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев
встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин.
Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два
казака взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил отцу
Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский
крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису
Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел
уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки,
чайную посуду, белье и всю рухлядь. „Батюшки мои!“ — кричала
бедная старушка. — „Отпустите душу на покаяние. Отцы родные,
отведите меня к Ивану Кузмичу“. Вдруг она взглянула на виселицу
и узнала своего мужа. „Злодеи!“ — закричала она в исступлении.
— „Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая
солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни
пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул
от беглого каторжника!“ — Унять старую ведьму! — сказал Пугачев.
Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала
мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15