Повесть из римской жизни

Цезарь путешествовал, мы с Титом Петронием следовали
за ним издали. По захождении солнца рабы ставили шатер,
расставляли постели, мы ложились пировать и весело беседовали; на
заре снова пускались в дорогу, и сладко засыпали каждый в лектике
своей, утомленные жаром и ночными наслаждениями.

Мы достигли Кум и уже думали пускаться далее, как явился
к нам посланный от Нерона. — Он принес Петронию повеление
Цезаря возвратиться в Рим и там ожидать решения своей участи —
в следствии ненавистного обвинения.

Мы были поражены ужасом. — Один Петроний равнодушно
выслушал свой приговор, отпустил гонца с подарком и объявил
нам свое намерение остановиться в Кумах. — Он послал своего
любимого раба выбрать и нанять ему дом и стал ожидать его
возвращения в кипарисной роще, посвященной Эвменидам.

Мы окружили его с беспокойством. Флавий Аврелий спросил —
Долго ли думал он оставаться в Кумах, и не страшится ли раздражить
Нерона ослушанием?

— Я не только не думаю ослушаться его, отвечал Петроний
с улыбкою, но даже намерен предупредить его желания — Но вам,
друзья мои, советую возвратиться. — Путник в ясный день отдыхает
под тению дуба, но во время грозы от него благоразумно удаляется,
страшась ударов молнии. —

Мы все изъявили желание с ним остаться и Петроний ласково
нас благодарил. — Слуга возвратился — и повел нас в дом уже им
выбранный. — Он находился в предместии города. — Им управлял
старый отпущенник в отсутствии хозяина, уже давно покинувшего
Италию. Несколько рабов под его надзором заботились о чистоте
комнат и садов. В широких сенях нашли мы кумиры девяти Муз,
у дверей стояли два кентавра.

Петроний остановился у мраморного порога и прочел
начертанное на нем приветствие: Здравствуй! Печальная улыбка
изобразилась на лице его. — Старый управитель повел его в Вивлиофику,
где осмотрели мы несколько свитков и вошли потом в спальню
хозяина. Она убрана была просто. — В ней находились только 2
семейные статуи. — Одна изображала матрону, сидящую в креслах,
другая девочку, играющую мячем. На столике подле постели стояла
маленькая лампада. — Здесь Петроний остался (на) отдых и нас
отпустил, пригласив вечером к нему собраться. —

*

Я не мог уснуть; печаль наполняла мою душу. Я видел в
Петронии не только щедрого благодетеля, но и друга, искренно
ко мне привязанного. Я уважал его обширный ум; я любил его
прекрасную душу. В разговорах с ним почерпал я знание света и
людей, известных мне более по умозрениям божественного Платона,
нежели по собственному опыту. — Его суждения обыкновенно
были быстры и верны. Равнодушие ко всему избавляло его от
пристрастия, а искренность в отношении к самому себе делала
его проницательным. Жизнь не могла представить ему ничего
нового; он изведал все наслаждения; чувства его дремали,
притупленные привычкою. — Но ум его хранил удивительную
свежесть. — Он любил игру мыслей, как и гармонию слов. — Охотно
слушал философические рассуждения, и сам писал стихи не хуже
Катулла.

Я сошел в сад и долго ходил по излучистым его тропинкам,
осененным старыми деревьями.— Я сел на скамейку, под тень широкого
тополя, — у которого стояла статуя молодого Сатира, прорезывающего
тростник.— Желая развлечь, как-нибудь, печальные мысли,
я взял записные дощечки и перевел одну из од Анакреона, которую
и сберег в память этого печального дня:

Поседели, поредели
Кудри, честь главы моей,
Зубы в деснах ослабели
И потух огонь очей.
Сладкой жизни мне немного
Провожать осталось дней,
Парка счет ведет им строго,
Тартар тени ждет моей. —
Страшен хлад подземна свода,
Вход в него для всех открыт,
Из него же нет исхода…
Всяк сойдет — и там забыт

 

*

Солнце клонилось к западу; я пошел к Петронию — Я нашел
его в библиотеке. Он расхаживал — с ним был его домашний лекарь
Септимий. Петроний, увидя меня, остановился и произнес шутливо:

Узнают коней ретивых
По их вызженным таврам,
Узнают парфян кичливых
По высоким клобукам.
Я любовников счастливых
Узнаю по их глазам.

Ты угадал, отвечал я Петронию и подал ему свои дощечки.
Он прочитал мои стихи. Облако задумчивости прошло по его лицу
и тотчас рассеялось. Когда читаю подобные стихотворения, сказал
он, мне всегда любопытно знать, как умерли те, которые так сильно
были поражены мыслию о смерти. — Анакреон уверяет, что Тартар
его ужасает, но не верю ему — также не верю трусости Горация.
Вы знаете оду его?

Кто из богов мне возвратил
Того, с кем первые походы
И браней ужас я делил,
Когда за призраком свободы
Нас Брут отчаянный водил?
С кем я тревоги боевые
В шатре за чашей забывал,
И кудри, плющем увитые,
Сирийским мирром умащал?

Ты помнишь час ужасный битвы,
Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно брося щит,
Творя обеты и молитвы?
Как я боялся! как бежал!
Но Эрмий сам незапной тучей
Меня покрыл и вдаль умчал
И спас от смерти неминучей.

 

Хитрый стихотворец хотел рассмешить Августа и Мецената
своею трусостию, чтоб не напомнить им о сподвижнике Кассия
и Брута. — Воля ваша, нахожу более искренности в его восклицании:
Красно и сладостно паденье за отчизну.

 

 

Повесть начата в ноябре 1833 г.; работа над ней продолжалась, повидимому, в 1835 г., так как стихотворение „Поредели, побелели“ имеет дату „6 января 1835“.

Ваш отзыв

Рубрика: Романы и повести